Манекен за столом (СИ)

— Сытый я стал, — сказал Бум. — Спокойный. Женился я, ребята.
— Что за вздор! — вырвалось у Лагуны.
— Угораздило, — сказал я. — Как же ты так оплошал?
— Да как… — улыбнулся Бум. — Известно как. Быстрые ножки, алые губки… Закружило.
— Н-да, — сказал Лагуна. — Дети есть?
— Будут, — сказал Бум. — У меня будет большая семья. А мне нравится, как хотите. И не тянет никуда. Ночью остановишь машину, остыть, разляжешься на траве, заложишь руки за голову и думаешь — хорошо!
Он был миролюбивым парнем, симпатягой, и теперь всё меньше в нём было безотказной экспансивности, присущей его натуре.
— Это, конечно, неплохо, — рассеянно сказал Лагуна. — Без няньки.
Я был уверен, что он сейчас мыслями ушёл к обсерватории, к высокогорью, где он будет рядом с Мимикой. Мимика хорошая девочка, но мне она всегда казалась несколько бесцветной, а тут раз и — чувство. Раньше это слово нас очень смешило. Смешное слово.
— Значит, гуляем в последний раз? — сказал я.
— Почему в последний? — сказал Лагуна. — Я думаю, мы ещё увидимся.
Я горько усмехнулся.
— Разве что случайно.
— Мир тесен, — сказал Бум. — Увидимся.
— Моё окно всегда открыто, — сказал я.
— Я, пожалуй, тоже пойду, — сказал Лагуна.
— Пока, Лагуна, — сказал я.
Я хотел сказать «прощай».
— Пока, Пик, — сказал Лагуна.
— Ты уходишь? — спросил Бум.
— Да, мы пойдём, — сказал Лагуна. — Я провожу Мимику.
Он тоже ушёл. Я запомнил его последнюю улыбку.
— А как ты с женой живёшь? — спросил я у Бума.
— Знаешь, неплохо. Совсем неплохо.
Я покивал понимающе и сдвинул две бутылки боками.
— Напьёмся? — сказал я.
— Можно, — сказал Бум. — Сегодня можно.
Мы быстро допили оставшееся в бутылках. Лицо, начавшее было размякать, снова окаменевало. В голове зашумело.
— Тебе потише надо, — сказал Бум. — У тебя вон какая фора.
— Чепуха, — сказал я.
По лестнице спускались Корка и Фат с девушками.
— Вы, ценители! — весело сказала Дар, заприметив нас. — Хватит вам!
Я повернул голову. Бум уже шёл обратно с пузатым графином. Это был коньяк, и отличный.
Это было то, что я хотел. Самодельные обстоятельства.
— Потише ты, — снова сказал Бум.
Он сходил ещё раз к стойке и принёс какие-то жёсткие худые колбасы. Вкус уже не ощущался. Я грыз кусок колбасы и пил соус. Дар, покачивая бёдрами, подошла ко мне и положила руки на плечи. Я налил из графина и протянул ей.
— Не хочется, — сказала Дар. Она посмотрела на меня и сказала: — Если ты настаиваешь… — Она осторожными глотками отпила немного, пробуя, и опорожнила вслед за этим весь бокал.
— Вот теперь ты мне нравишься, — сказал я, еле двигая губами. — Садись, — хлопнул я по колену.
Дар преспокойно села на моё колено и отломала кусочек колбасы, отправив его в рот.
— Какая вкусная колбаска, — сказала она.
— Хоть буду знать, — сказал я, отрывая новый кусок.
Корка, Фат и Топ стояли у стойки и разговаривали со Штампом. Они стояли очень ровно, и это меня удивляло. Не нужно им разговаривать со Штампом, подумал я.
Не нужно им разговаривать с муляжом. Это противоестественно. Особенно для Топ. Зачем ей это нужно?
К стойке подошло ещё несколько человек. Дар обхватила меня за плечи, и мы поцеловались. Бум с улыбкой смотрел на нас. Он, не двигаясь, потянулся только рукой и наполнил до половины три бокала. Напиток с бульканьем, порциями лился из толстого горлышка.
Я захотел на улицу.
— Постой-ка, — сказал я Дар.
Опираясь на спинку стула и стол, я поднялся. Голова сильно кружилась. Дар села на моё место.
— Ты куда? — спросила она.
— На улицу.
— Я с тобой, — сказал Бум.
— Я сам, — сказал я, еле ворочая языком. Соображал я, как мне казалось, очень ясно, только вот тело не слушалось. Я сделал шаг, и меня качнуло.
Я пошёл к выходу, мимо стойки, и меня очень сильно шатало, будто пол был палубой, и штормило. Все посмотрели на меня, но мне было всё равно.
По стенке я вышел на улицу.
Дверь у выхода была распахнута, и там стоял страшный шум, и галдёж, и было накурено. Я подумал, что это что-то вроде фильтра. Все, кто хочет удовольствий попроще и публику погорластей, оседают здесь. Диффер… как её… дифференц… даже подумать не могу. Разделение, короче.
 
На улице поднимался ветер, и океан шумел.
Здесь, на холме, ветер был особенно ощутим. Он был тёплый и упругий, и шёл плотной массой, как стеной. Было темно, только видны были далёкие огни на горизонте и фосфоресцирующие волны в океане.
В голове всё кружилось, и ветер обдувал меня. Я прислонился к стене. Мыслей никаких не было, только знакомое ощущение, будто всё нереально.
Ветер заметно крепчал, налетая тугими волнами, и гудел высоко над головой в звёздной мгле, и океан монотонно, волнующе вторил ему. Мне чудились голоса миллионов людей.
Я вернулся обратно и остановился у стойки.
Все — я плохо различал лица — замолчали.
— Что умолкли? — спросил я грубо. — Я мешаю?
— Кто это? — негромко спросил один вегетарианец у другого.
Тот что-то ответил, но я не расслышал. Топ с удивлением смотрела на меня. Я повернулся ко всем спиной и стал смотреть на перчатки, рядками заполняющие полки.
— Выбрать публику! — говорил Корка. — Это же не вещь.
— О чём вы? — говорила Топ чистым голосом. — Я вас не понимаю, Корка.
— А, не слушайте меня, я так, — говорил Корка. — Вы завтра точно уезжаете?
— Конечно, — спокойно отвечала Топ. — Я обещала…
Кому она обещала, я не разобрал. Вегетарианцы тоже разговаривали, громкими грубыми голосами. Мне показалось, что они говорят слишком громко, и это раздражало. Я опять описал разворот на каблуках и сказал:
— Вы что, потише не можете?
Они сразу замолчали, и Бум быстро подошёл к нам.
— Кто это такой? — уже в полный голос спросил один вегетарианец.
— В столицу их! — сказал другой, и третий тоже что-то сказал, но мне было этого достаточно, я уже себя не помнил, схватив перчатку со стойки, треснул одного вегетарианца, и она лишь зацепила его, потому что он отклонился, и я сразу кулаком въехал ему в челюсть, и он с грохотом упал на спину, а остальные отскочили и не шевелились. Трусы, подумал я. Ублюдки.
— А ну пошли отсюда! — заорал я сипло. — Что я сказал!
Мы с Бумом медленно пошли на чужаков, наклонив головы. Они попятились к выходу, развернулись и исчезли.
Я удовлетворённо посмотрел им вслед, покачиваясь с каблуков на носки, и туманным взором окинул всех вокруг, а Фат бесцеремонно нарушил молчание пьяным голосом:
— Это ты здорово его боднул. Зашевелился. Оживает.
Он вытаращил глаза на приходящего в себя с видимым удовольствием лежащего на полу.
— Пусть уползает… — пробурчал Бум, стоявший всё это время наготове.
Мы пошли к своему столику, не забыв ещё один графин. А удобно с этим Штампом, подумал я. Справедливый Витамин нас бы уже загрыз своими подсчётами.
— А помнишь, какие раньше были диспуты, — сказал Бум. — Когда мы в «Кратере» сцепились с той сворой из порта. Вот те стояли! Если бы не Шедевр, туго бы нам пришлось — ребята работали, как песню пели.
— Но Шедевр им показал, — сказал я. — Где у них пробел в познаниях.
— Что он им показал! — возразил Бум огорчённо. — Он их повыкидывал, как котят, вот и всё. Это не интересно.
— В общем, ты прав, — вынужден был я согласиться, подумав. — Получается очень просто. Бум, ты не забывай заезжать.
— Да что ты, — сказал он. — Конечно.
Дар с нами не было. Она куда-то ушла. Вместо неё к нам подошли Корка и Топ.
— А где Фат? — спросил я.
— Фат опять влюбился, — сказал Корка со смешком. — Он каждый раз влюбляется.
— Фат — это тот безумный толстячок? — спросила Топ.
 
Я посмотрел на неё. Волосы у неё были, как пушистое облако.
— Фат — наш мастер, — подтвердил Корка.
— Почему — мастер? — спросила Топ.
— Фанатик собирает робота. Сам, — сказал Корка. Он все знал. — Робот будет, как живой.