Манекен за столом (СИ)

— Вот как? — сказала Топ насмешливо.
Она смотрелась в нашей пьяной компании. Она была в тонкой маечке, облегавшей красивую грудь.
— Сейчас таких роботов делают, — сказал Бум. — Я сам видел.
— Что ты видел? — спросил я.
— Снимает человек шляпу и говорит: «Здравствуйте», — сказал Бум и обвёл нас круглыми диковатыми глазами. — А это робот.
— Здравствуйте, — сказал я, и все засмеялись.
— А знаете, — сказала Топ, — нам говорили, когда человек хмелеет, у него ослабевают социальные связи, и остаются одни инстинкты. Значит, человек действует механически.
— Я всё-таки робот, — сказал я с удовлетворением. — Спасибо, Топ.
— Я же не про тебя, — сказала она.
— Обрываются, значит, социальные связи, — сказал Бум.
— Ослабевают, — поправила его Топ.
— Всё равно, — сказал Бум. — А чем объяснить тот факт, что людям свойственны общие застолья? Нет уж. Изобилие роднит людей.
Топ промолчала. Она была чудесной девочкой, хорошо воспитанной и здравомыслящей.
— Роднить-то роднит, — сказал я, — да только не успеешь побрататься, как все вокруг уже не говорят, а хрюкают.
— Не будем спорить, — отмахнулся Бум.
— Я и не спорю, — сказал я. — Я хрюкаю.
— Брось.
— Всё, — сказал я.
Мы продолжали инициативно брататься, чтобы отличить суетливую человеческую сущность от гордого животного братства, и я себя не сдерживал, будто угодил в каменный век.
Кому нужны все эти нарядная многогранность, вселенский кругозор, артистическая всеохватность!
Ведь никому абсолютно ничего не угрожает. Никакой угрозы нет, ни внешней, ни внутренней. Чем больше я пытаюсь всем угодить, тем меньше это им подходит.
Мир не тронь, а ему о нас позаботиться — всегда пожалуйста. И больше никакой опасности. Никто не думает кардинально менять жизнь, максимум, чего хотят искатели приключений — это всего лишь все приукрасить.
Комната плыла куда-то и никак не могла уплыть. Бума рядом уже не было, куда он делся, я не знал. Не неандерталец Лагуна, не пролетарий Бум, а я, светлая голова, надрался самым наглым образом.
Помню, что поднялся наверх, походил там со своей опухшей рожей, цепляя всех подряд. Главное, я помнил зачем-то, что невозможно никого подвергнуть реальной опасности. Я опрокинул пару столиков, но всё было улажено, иначе как бы я смог беспрепятственно колобродить дальше?
А я поднялся на террасу, свесился через перила и чуть не вывалился, и жалел об этом, думая, как бы эффектно завращалось всё в глазах.
В глазах и так вращалось, но хуже было то, что я совсем отупел и говорить уже не мог.
Потом меня кто-то усадил рядом с собой, наверно, кто-то из наших, и я слышал сквозь туман бубнящие голоса и, привалившись к стене, забылся.
Сколько это длилось, не знаю, но стал я приходить в себя от прохлады вокруг, и ещё оттого, что сзади меня кто-то трогал.
Я разодрал глаза щёлочкой и, туго соображая, обнаружил, что лежу на нескольких стульях, свесив одну руку до полу и щекой прилипнув к обшивке стула.
Я оторвал голову от стула, это удалось с трудом, и с ещё большим трудом провернул её, так, что шея скрипнула.
Надо мной кто-то стоял, вплотную к спинкам стульев. Вначале я видел только расплывчатое светлое пятно, а потом, вглядевшись, увидел, что это Топ. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и деликатно касалась моего плеча. Она убрала руку, затем вновь тронула моё плечо и тихо покачала его. В её глазах был спокойный, живой интерес и лёгкая грусть. Я резко дёрнулся, пытаясь встать, испугав девушку, и скатился, как куль, на пол.
Топ быстро обошла стулья и заботливо помогла мне подняться. Тихо постанывая и мыча, я сел на стул, а Топ стояла напротив меня. Добрая душа, она пришла, чтобы разбудить меня.
Мы были одни на пустой террасе, и я понял, почему так прохладно — дул пронзительный ветер с океана и мотал упавшие салфетки, прибивая их к ножкам стульев.
Было очень темно, и только рядом на стене горели жёлтые матовые фонари.
Я потряс головой.
— Ты себя плохо чувствуешь? — участливо спросила Топ.
— Да… нет, — проговорил я сухим ртом. В горле тоже было сухо. Я нашёл руку девушки и сжал.
 
— Спасибо тебе, — сказал я.
— Ну что ты, — сказала Топ. — Я просто вспомнила, что ты здесь… остался, и что холодно становится.
Я закивал. В голове всё ещё клубился туман. Топ стояла в одной маечке на свистящем ветру.
— Ты простудишься, — сказал я.
— Нет, — сказала она. — Наоборот, даже приятно.
Что-то выросло у входа. Топ бросила туда долгий взгляд, и я тоже посмотрел. Вначале я даже не понял, что это, содрогнувшись внутренне. Это стоял Шедевр, заслоняя вход, стоял неподвижной горой и молчал, и тёмные глубокие глазницы были направлены в нашу сторону, и жёлтый фонарь у входа превратил его лицо в древнюю маску дебоша, рельефную, жестокую и пугающую. Руки были сплетены на груди, а ноги-колонны широко расставлены.
— Вы здесь… — сказал он негромко.
Он легко нырнул в узкий дверной проём и исчез, будто его и не было.
— Ужас, — сказала Топ, глядя своими большими глазами на то место, где только что стоял оборотень. — Я боюсь его.
Я поднялся, размял онемевшие члены, легонько, чтобы не обидеть, охватил Топ за плечи и подошёл с ней к краю террасы. Ветер развевал и путал пушистые её волосы.
— Не надо его бояться, Топ, — сказал я. — Он очень хороший.
— Наверно, — сказала Топ. — Но когда он смотрит, дрожь берёт.
— Он очень добрый, — сказал я.
Мы постояли, и Топ сказала:
— Пойдём. Я замёрзла.
Было очень поздно. Людей было мало. Этот кабак не из тех, где веселятся всю ночь.
Проходя через второй этаж, я отметил, что он почти опустел. Внизу также почти никого не было. За стойкой прохаживался, чтобы не уснуть, Штамп в белой куртке. Глаза у него были сонные. У стойки были только Корка, Фат и две девушки с ними.
— Давайте к нам! — сказал Корка, улыбаясь. Глаза у него закрывались сами собой.
— Что будете пить? — спросил Фат. Он держался молодцом. За свою подружку.
— Мне бы водички, — смиренно сказал я. — Обычной.
Штамп со скучной миной открыл бутылку минеральной воды.
Я выпил полстакана лопающихся пузырьков. Вода щекотала горло.
— Теперь лучше, — сказал я. — Топ, может, присядем?
— Конечно, — сказала Топ.
— Если я сяду, то усну, — сказал нам вслед Фат. — А я ещё спать не хочу-у… Правда, рыбочка?
— Ты ещё совсем свежо смотришься, — сказала ему «рыбочка». — Только, ради всего, не пыхти на меня.
— Не буду, — сказал Фат.
Мы с Топ уселись, и я стал смотреть на неё, какая она спокойно-уравновешенная, и смотрит перед собой, и на меня тоже, положив руки на стол.
Я смотрел на неё, потом осторожно взял её за плечи и мягко поцеловал в губы, она, раскрыв губы, вернула мне поцелуй, ничуть не смутившись, как послушная пай-девочка.
Я почувствовал глубокую скрытую радость, глядя на ясные глаза Топ, на её позу, исполненную небрежной грации, и это чувство не было похоже ни на какое другое.
И я негромко рассмеялся — так хорошо было на душе.
— Ты чудная девочка, Топ, — сказал я.
Топ мягко улыбнулась и — радость — осталась прежней, своим спокойным взглядом посмотрела по сторонам и снова улыбнулась мне.
В помещение, громко разговаривая, как всегда бывает с улицы, вошли трое жадин и белокурая женщина.
— Я говорил, что будет открыто, — сказал один мужчина, высокий толстяк с одутловатым лицом.
— Я вообще не знал, что это место работает, — сказал другой. — Я раньше был здесь. Ничего такого не видел. — Он шагнул к стойке.
Третий мужчина подтащил стул поближе и усадил женщину.
— Сейчас ты согреешься, — сказал он.
 
— Издалека? — спросил Корка.
— Из порта.
— Ого! — сказал Фат. — За сколько?
— Да мигом, — сказал второй мужчина, лысеющий и с усиками. Он был не прочь поговорить. — Решил, чем плестись, попытаю счастья, и помчал. Съехал с трассы и по каким-то тропкам… Добрались. Увидел огни и сюда. Удачно добрались. Так, Студия?