Мы не твои (СИ)

Говорю об этом Ильясу и не могу удержаться, глажу его подушечками пальцев по щеке, а потом…
Потом опускаю голову и целую. Ну, как целую? Просто прикасаюсь губами к его губам, стараясь быть нежной. Я не умею целоваться. Я не целовалась раньше ни с кем.
Нет, когда-то, когда еще была жива мама, мне было пятнадцать и я начинала встречаться с одноклассником. Но мы просто гуляли, держались за руки. Ничего такого. Я ведь скромный воробушек.
Потом мама погибла и… Моя счастливая жизнь закончилась.
Мама погибла. Разве я имею право так говорить?
— Не делай так больше. — голос Илика какой-то странный, хриплый. Я чувствую, что он весь напрягся. Но руки, которыми он меня держит не отпустил.
— Извини… те. — хочу сползти с него, но он не пускает, только шипит, сквозь зубы.
— Не елозь по мне, глупая. Не соображаешь, что ли?
А я и правда не соображаю, что он имеет в виду. А когда понимаю — дико краснею, и замираю, стараясь не чувствовать. Или чувствовать.
Он молчит. Просто держит меня и, как мне кажется, дышит моим ароматом. Может ли это быть так? Или я все себе придумала?
Я слышу шаги в коридоре, дергаюсь, но он не отпускает.
— Что, боишься, что тебя застукают с калекой слепым?
— Нет. Не боюсь. Не потому что вы слепой калека. Вы пациент. Так нельзя.
— Ясно, — ухмыляется, прижимает крепче, я пищу, потому что мне больно. — Что? Пожалела меня, да?
— Нет. Не пожалела.
Я на самом деле не пожалела. Ни его, ни себя.
Жалеть человека за то, что он потерял зрение и возможность ходить? Нет. Сочувствую ему. Желаю выздоровления. Но не жалею.
И себя не жалею, потому что чувствую, что с каждым днем мне все тяжелее уходить из его палаты.
В один прекрасный день захожу его проведать и вижу застеленную койку.
Илика нет, выписали домой. Я больше его не увижу.
Весь день сама не своя, а вечером захожу в эту палату, бросаюсь ничком на подушку, которая уже не пахнет им, потому что я сама застелила ее свежим бельем и реву…
  
Глава 7
 
Ильяс.
Три месяца мрака.
Казалось, с каждым днем мрак все больше захватывает меня. Я в его пучине. В самом сердце черной дыры под названием моя жизнь.
Каждый день я начинаю с того, что вспоминаю. Проговариваю, чтобы не забыть.
Я должен это помнить!
Зоя мертва. Красивый, яркий, желанный Светлячок. Светлая девочка, которая так любила жизнь! Так хотела быть счастливой! Любимой. Замуж хотела за любимого.
Умерла.
И в этом виноват я. Только я.
Тамерлан жив. Но он не живет. Я знаю. Он как робот просто выполняет нужные функции. А сердце и душа его где-то там. В каком-то крохотном городе куда увезла Зою мать, и где она ее похоронила. Он тоже хотел любить, быть любимым. А теперь он просто оболочка того Тамерлана.
Живой и не живой. И в этом виноват я. Только я.
Та, которая стала женой Тамерлана, Мадина, далеко. Он поселил ее где-то в горах. Жена моего брата ждет ребенка от Шабката — той мерзкой гориллы, который напал на Светлячка, и чуть не убил Тамерлана. Шабката застрелил Рустам — Глава службы безопасности моего брата. А Мадина жива. И мой брат связан с ней клятвой. И он говорит, что останется ее мужем.
В этом тоже виноват я. Только я.
Мама. Мама превратилась в свою тень. Даже я, слепой, это вижу.
Раньше мама была веселой. Хлебосольной, радушной, смешливой. Она много пела. Папа даже шутил, мол, готов заплатить, чтобы сделать ее популярной певицей. Ну, конечно, мама не пошла бы петь на сцену. А вот записать диск — почему бы и нет? Я тоже предлагал.
Мама больше не поет. Потому что отец умер.
И… в этом тоже виноват я.
Отец. Первый приступ был, когда стреляли в Тамерлана. Когда враги, притворившиеся друзьями, ворвались в наш дом. Если бы не Рустам, если бы не товарищи Тамерлана — никого из нас не осталось бы в живых. А так…
Только отец. После того как взорвали мою машину.
Это было последней каплей для него. Он думал, что я погиб.
И тут только моя вина.
Я слышу, как мама молится в своей комнате. Просит Бога помочь мне.
 
Я не хочу помощи. Я заслуживаю то, что имею сейчас.
Почти все время сижу в своей комнате. Тамерлан нанимает каких-то сиделок. Они пытаются уговорить меня начать заниматься, выполнять упражнения, пытаются читать мне какие-то книги.
И очень быстро оказываются на улице.
Только один молодой доктор выдерживает дольше остальных. Мы с ним играем в нарды. Вернее, он играет и за себя, и за меня. И в шахматы тоже играем.
Иногда мне кажется, что я вот-вот умру. Я даже пытаюсь задержать дыхание.
Жду, когда настигнет кара.
Но приступ проходит, и я думаю — нет, слишком просто тебе, Илик, взять и умереть.
Слишком просто.
Будешь жить до ста лет. И страдать. Каждый день.
Каждый день сам себе клевать печень, до кровавых мозолей на сердце вспоминать все, что натворил!
А потом…
— Привет. Как ваши дела?
Я не ожидаю, что звук ее голоса может подействовать на меня так.
Словно я действительно умирающий в адовом пекле, и ко мне летит ангел с живой водой.
Надежда. Мой маленький Воробушек!
Меня охватывает такая дикая неконтролируемая радость, что я забываю, что нужно сказать. Молчу. Жду, когда она заговорит.
— А мне Товий Сергеевич сказал, что ваш брат ищет сиделку. И я предложила…
Сиделку? Значит… она пришла сюда в качестве сиделки? Деньги зарабатывать?
И на меня накатывает ярость, такая же неконтролируемая. Значит, вот оно что! А ты что думал, калека несчастный? Думал, в гости пришел к тебе Воробушек? Навестить? Узнать, как дела? Может… еще раз тебя поцеловать? Урода слепого, с шрамами на щеках?
Столько дней носа не показывала, а тут…
Сиделка…
— Ну давай, отвези меня в душ и помой! Я грязный…
* * *
Не сразу понимаю, что мое кресло начинает двигаться. Я в принципе, и сам могу им управлять. Если бы мог видеть — вопросов бы не было вообще. Но… видеть я не могу. И не хочу, в принципе. Так что и ездить самому мне без надобности.
Возит меня мой доктор, Самад, он помогает мне почти во всем. Но быть со мной постоянно не может, поэтому брат и нанимает сиделок. А я их увольняю.
Посмотрим, сколько выдержит этот мелкий воробей.
— Куда ты меня везешь?
— Вы сами просили в душ.
Интересно. И мыть меня будет? Впрочем… ей-то, наверное, все равно, она привыкла. В клинике у нее точно были лежачие больные, которым приходилось помогать.
Передергивает, когда представляю это. Я патологически брезглив. И все процедуры, связанные с личной гигиеной, делаю сам. Слава Богу руки целы. Да и с головой почти все в порядке.
Почти.
Было бы без почти — не устроил бы со своей жизнью и с жизнью близких мне то, что устроил.
Пока я лежал в клинике, брат оборудовал в своем загородном доме все для того, чтобы у меня не было трудностей с коляской. Комната на первом этаже, никаких порогов, широкие расстояния везде, чтобы меня могли провезти.
В комнате моей есть кровать. Стол. Кресло — его обычно занимает Самад, или сиделка. Я, разумеется, ничего этого не вижу. Но мне рассказали, что это есть, показали, где стоит — чтобы я мог спокойно передвигаться по комнате сам, не сшибая мебель.
Сейчас Воробушек везет меня от окна направо, в сторону ванной комнаты с огромной душевой кабиной. В душевой есть специальное сидение, куда я сам могу перебраться с коляски, удерживая вес руками. Подача и температура воды регулируется голосовыми командами.
Мы уже у самой двери ванной, когда я думаю о том, что мне надо бы остановить девчонку, сказать, что я пошутил.
Но в меня явно вселился бес.
Нет, не вселился. Он всегда был во мне. И я не могу изгнать его, несмотря на жуткую кару, которую сам на себя возложил.
Я думал, мое состояние придаст мне смирения. Куда там! Демоны во мне бушуют только сильнее.