Аркадия (СИ)
– А ты? – спросила я.
– Переживу, – ответил он. – Руки в рукава засовывай.
Я послушно развязала узел, в который превратилось моё тело, и Илья терпеливо подождал, пока я, путаясь в подкладке и внутренних карманах, совладала-таки с рукавами, доходящими мне до самых кончиков пальцев, а потом застегнул куртку до самого верха, поднял воротник, расправил его, зачем-то провёл ладонями по моим волосам, и я пыталась в стирающем лица сумраке поймать его взгляд, но поймала губы.
Говорят, между мужчиной и женщиной всегда ровно десять шагов, и важно пройти этот путь друг к другу вместе, важно встретиться именно на середине, и тогда отношения будут считаться здоровыми и правильными – как в учебнике по психологии.
Между нами с Ильёй в эту ночь был всего один шаг, и, пока я стояла, увязнув каблуками в песке и тайнах, дрожала на ветру, который сковывал тело, но раздувал маленькие, похожие на горсть янтарных камушков угольки внутри, Илья этот шаг сделал. Вот так просто – и холодные пальцы скользнули на шею, запутались в волосах, нашли секретное место на коже, коснуться которого – это как запустить золотистые фейерверки, а тёплые губы смяли мои, сухие и податливые, разбудили их, увлекли за собой, напомнили, каково это, когда сердце бьётся пылко и трепетно.
Это был не тот поцелуй, после которого хочется скорее сбросить с себя одежду, прижаться всем телом и предаться страсти. Нет, так целуют после долгой разлуки, давая выход нерастраченной нежности. Или когда прощаются.
Илья отстранился так же неожиданно, как и прильнул, а мне не хватило, я не насытилась, поэтому снова потянулась к нему, но он остановил меня, медленно погладил большим пальцем по щеке и нерешительно, неуверенно прислонился лбом к моему лбу.
– Просто я… – прохрипел он, – давно хотел это сделать. Но вдруг сейчас выяснится, что я продал твоему отцу душу, и тогда… я больше не захочу.
Сказал – и убрал руки, лишил тепла и надежды, оставил меня одну в темноте. И я неловко пошатнулась, но удержала равновесие, подавила желание упасть на песок и заскулить – нельзя, Мира, нельзя!
– Ты не продал, – проговорила я и облизнула губы, а они тут же защипали на солёном ветру. – Это я продала.
Мне было противно это произносить. Мне было тошно оттого, что всё случившееся, все ошибки, вся шестилетняя боль, реальная и фантомная, сводилось к ним – к деньгам, к этим ненавистным деньгам, хотя должно было сводиться к любви. Но страшную сказку уже не переписать: я действительно сделала это. Я продала душу своему отцу.
– Расскажешь? – попросил Илья, и я кивнула.
Он взял меня за руку и помог пробраться через песчаные водовороты к низкой деревянной лавочке в сени раскидистого дерева, которое отлично защищало от ветра. Илья не торопил, и, усевшись, поджав под себя ноги, я огляделась и наконец узнала место, в которое он меня привёз. Вершина одной из дюн, конечная точка популярной туристической тропы с оборудованной смотровой площадкой: днём с неё открывался обзор и на море, и на залив, и на километры леса, а ночью – ночью здесь никого, только хрустящая тишина и бескрайнее звёздное небо. Казалось, стоит только чуточку поднапрячься – и можно увидеть Млечный Путь.
Я нашла на мерцающем небесном полотне луну и подняла к ней палец: «У» – значит, убывающая. Спрятала ладони в карманах куртки и вспомнила ту кошмарную ночь, когда луна была полной. А следующее утро стало ещё хуже.
Тогда я сидела, обхватив ноги руками, на старом жёстком стуле в холле маленькой больницы курортного городка. Зарёванная, обколотая обезболивающим и успокоительным, мёртвая внутри, я даже не сразу узнала в возникшем передо мной человеке собственного отца. Именитый московский пластический хирург Андрей Бжезинский скривился, глянув на кое-как заштопанный лоб своей дочери, велел не двигаться с места, а потом кивнул Семёну, нашему семейному юристу, и скрылся в орущих от отчаяния коридорах больницы. Я не шелохнулась.
Ожидание длилось вечность, но мне было всё равно, я была готова сидеть тут до седых волос, лишь бы кто-нибудь, хотя бы какая-нибудь торопливо пробегающая мимо медсестра намекнула, что с Ильёй всё будет в порядке, что есть малюсенький шанс. Однако мимо сновали люди, смотрели на меня косо и перешёптывались, но ничего не говорили, а время шло. И шло. И шло.
– Вставай, поехали, – вывел меня из беспамятства голос отца.
– Куда? – пересохшими губами прошептала я.
– Домой.
– Как домой? – искренне не поняла я. – А как же Илья?
– Тебя это больше не касается, – отрезал отец.
– Почему? – встрепенулась я, чувствуя, как тревожно разгоняется сердце. – Что с ним? Я никуда не поеду, пока не узнаю, что с ним!
– Он в реанимации. Врачи борются за его жизнь, – проговорил отец сухо и шаблонно. – Если что-то изменится, нам сообщат.
– Ясно, – кивнула я, затухая. – Я подожду.
– Нет, Мирослава. Ты сейчас соберёшь вещи и поедешь со мной домой.
Я отрицательно помотала головой:
– Я никуда не поеду. Я останусь с Ильёй. Потому что я… я не могу… Я его люблю, пап.
Отец тяжело вздохнул, помолчал немного, словно размышляя, стоит ли ему немедленно схватить меня за шиворот и уволочь в машину или бросить тут, как никчёмную дочь, приносящую одни проблемы, а потом опустился на стул рядом.
– Любишь? – переспросил он.
– Очень.
– Интересно. И что планируешь делать?
– Молиться, – ответила я: у меня оставалось не так уж много вариантов.
– Ты же не веришь в бога.
– В него никто не верит, – пробормотала я. – А потом случается так, что не к кому больше обратиться, кроме него.
Отец снова тяжело вздохнул, а я провалилась в собственные мысли, где продолжила выпестовать эфемерную надежду, что это ещё не конец, – вдруг, ну вдруг! И я тонула в этих зыбучих песках, задыхалась там до тех пор, пока отец не произнёс:
– Послушай меня, дочь. То, что мальчик остался жив, – это чудо. О каких-либо прогнозах сейчас говорить рано, он ещё не пришёл в сознание, но, судя по характеру полученных травм, эти прогнозы вряд ли будут утешительными. Всё очень серьёзно, Мирослава, готовься к этому. Он совершенно точно не встанет завтра. И не побежит. Возможно, он тебя даже не узнает. И не смотри на меня так. Тебе повезло отделаться… – он глянул на мой лоб и поморщился, – вот этим, и мы это потом исправим. Мальчику, к сожалению, повезло чуть меньше. Но шанс есть, организм молодой и сильный, поэтому, может, и выкарабкается.
– Шанс есть? – повторила я.
– Пока никаких гарантий, – подчеркнул отец. – И даже в самом лучшем случае ему понадобятся годы на восстановление. Годы, ты слышишь? А реабилитация – это очень дорогое мероприятие. Но Илья – студент, его мать работает уборщицей в доме отдыха, а деду с ветеранской пенсией, на которую они все живут, уже за девяносто, он не вечный. Они попросту не смогут позволить себе дорогостоящее лечение. Нет, можно, конечно, и по полису: гидротерапия, аэроионотерапия, электрофорез, магнитотерапия – все те методы, которые в нашей стране называются физиотерапией, а в остальном мире давно признаны неэффективными. Ещё, может, иглоукалывание пропишут, к логопеду направят, в санаторий путёвку дадут. Но в порядке очереди, естественно. А между тем, отёк спинного мозга, возможные кровотечения и гематомы, паралич, потеря контроля над кишечником и мочевым пузырём, а там пневмония и тромбозы от долгого лежания… Знаешь, Мирослава, остаться со своим юным возлюбленным в лесной лачуге и наблюдать, как он медленноумирает, – это очень красивый и благородный поступок.
Я посмотрела на отца затравленным взглядом: даже сейчас, путаясь в собственных мыслях, я прекрасно понимала, к чему он вёл. И хотя я была готова сдохнуть рядом с Ильёй в этой лесной лачуге, я… я не могла допустить, чтобы он мучился, если у меня есть возможность это предотвратить.
– Пап, – прохрипела я, чувствуя, как по щекам снова ползут слёзы, разъедая воспалённую кожу. – Пап, пожалуйста… Спаси его…
– Лучшие специалисты. С сегодняшнего дня, – произнёс отец хладнокровно и бесстрастно, как он всегда делал, когда речь шла о работе. Осделке. – Лучшие европейские клиники с новейшим оборудованием и самыми передовыми методами лечения. Реконструктивная хирургия, если потребуется.