Аркадия (СИ)

Я кивнула, не в силах остановить слёзы. Я знала, чтомнепридётся за это заплатить.
– Прямо сейчас ты возвращаешься в Москву, – и напускные сочувствующие нотки окончательно исчезли из его голоса, – и навсегда забываешь дорогу обратно. Потом летишь в Италию, поступаешь в Боккони и ведёшь образцово-показательную студенческую жизнь, чтобы родители могли тобой гордиться. И прекращаешь любое общение с Ильёй. Полностью. И если я узнаю, что ты нарушила последнее условие – а я узнаю, Мирослава, будь в этом уверена, – я моментально останавливаю всё финансирование лечения Ильи. Ты поняла?
– Могу я хотя бы…
– Нет. Не можешь.
Мне казалось, что всё это немного понарошку. Казалось, что я обхитрила отца, выторговав жизнь и здоровье Ильи в обмен на такие простые условия, ведь ещё минуту назад я была готова пожертвовать всем, и в первую очередь – собой. Я согласилась. А несколько часов спустя села в самолёт и улетела из крошечного посёлка на краю света навсегда.
Понимание того, что я подписала контракт с дьяволом, пришло позже, когда я вспомнила, что сколь сладок был пряник, которым Андрей Бжезинский потчевал своих детей, столь жёсток был и кнут, которым он их наказывал. И если раньше мне даже нравилось дразнить и провоцировать отца от скуки или от дрянного характера, ведь терять мне было абсолютно нечего, то теперь стало страшно хотя бы раз оступиться, всё испортить, навлечь беду: ставка была слишком высока.
И этот перманентный страх превратился в неотъемлемую часть моего существования. Я боялась позвонить тёте Агате, чтобы спросить, как у Ильи дела. Боялась ответить на его эсэмэски, в которых он меня звал. Боялась этой бестолковой жизни, где мы с ним не вместе, но мои руки были связаны так крепко, что я не могла ничего изменить. А когда четыре года спустя полный курс реабилитации закончился, я… побоялась вернуться. Прошло так много времени – вдруг он меня уже не помнит, вдруг во мне не нуждается, вдруг ненавидит? И имеет на это полное право, ведь я его бросила.
Мне потребовалось ещё два долгих года и одно маленькое кольцо, чтобы всё-таки приехать. Целая неделя, наполненная радостью от встречи и горечью от опрометчивых поступков, – чтобы всё это Илье рассказать. И длинная холодная ночь, чтобы, сидя на деревянной лавке где-то на вершине лесистой дюны, наконец выговорить:
– Прости меня.
Изрезав горло об исповедь, я замолчала, хрипло вздохнула и посмотрела на Илью, который сидел рядом, опустив плечи и уставившись в одну точку перед собой. Вновь возникшая тишина, несмело прерываемая шёпотом листвы и хрустом веток где-то в глубине окружавшего нас леса, давила и поглощала, но в то же время давала возможность отдышаться перед тем, как на меня обрушится праведный гнев – тот, что я заслужила, однажды струсив и выбрав всемогущие деньги, а не счастье быть рядом, каким бы тяжёлым то «рядом» ни было.
– Это я… попросила отца провернуть всё так, чтобы ты не знал. Чтобы не подумал, будто я от тебя, – слово застряло, укололо, исцарапало, –откупилась, как и от всех остальных. Чтобы не считал, будто чем-то мне обязан. Потому что не обязан, Илья, слышишь?
– Моя мать знала? – глянул он на меня. Я неуверенно пожала плечами. – А Агата?
– Тётя знала. Но её я тоже просила тебе не рассказывать.
– Да что с вами всеми не так?! – простонал Илья и провёл ладонями по лицу, резким, угловатым движением разворошил волосы. – Почему вы решили, что лучше столько лет мне врать, чем…
– Потому что ты отказался бы! – воскликнула я.
– Конечно, отказался бы, – запальчиво кивнул он, сверкнув глазами. – Если бы знал, что, пока я там по клиникам катаюсь, ты подыхаешь в своей чёртовой Италии, в которую ты никогда не хотела ехать, то точно отказался бы! Если бы знал, что ты не просто сбежала, как я думал, потому что не захотела жить рядом с инвалидом, что, в общем-то, нормально, а пожертвовала собственной жизнью, своими планами и мечтами, то непременно отказался бы! Если бы знал, что ты перестанешь рисовать, а это для тебя как перестать дышать, я бы однозначно отказался!
 
– Ну и дурак! – крикнула я в сердцах.
– Сама дура, – ответил Илья, но на удивление спокойно и даже, что ли, ласково, а потом закинул руку мне на плечи и притянул к себе, прижал к груди, уткнулся подбородком в макушку, и мне стало так тепло-тепло. – Не реви там, за столько лет, небось, наревелась.
– Не буду, – отозвалась я, хлюпая носом.
Мы замерли в неудобной – и одновременно самой удобной на свете! – позе, затихли, замолчали, и, пока Илья боролся со своей внутренней бурей, что-то там обдумывал и просчитывал, примерялся к новой действительности, которую так долго от него скрывали, решал мою судьбу или, может, нашу совместную, я, обезоруженная внезапным и таким сладостным моментом перемирия, уставшая, истощённая, лишённая последних сил, бессовестно пачкала его рубашку соплями и блёстками, прислушивалась к стуку сердца и смотрела, как в черноте опущенных век завиваются рдяные всполохи.
– Мне было так херово без тебя, Малевич, – тихо проговорил Илья.
– Мне тоже, – прошептала я. – Мне тоже. Прости.
– Это ты прости меня за то, что я тебе вчера наговорил. Я на самом деле так не думаю. Просто…
– Я знаю, – перебила я. – Я сама виновата, я должна была рассказать тебе про… про Романа, но он приехал так неожиданно, а до этого… до этого как-то не к месту было… А ещё я думала, что ты вроде как со Светкой…
Я осеклась, почувствовав, как наши объятия, такие горячие, стремительно остывают: между нами с Ильёй было слишком много чужих,ненужныхлюдей, о которых легко забыть, но от которых нельзя избавиться по щелчку пальцев, даже когда очень-очень хочется – как сейчас.
– Я сегодня была слишком груба с ней, – вздохнув, покаялась я.
– Вы обе были хороши.
– Но всё равно… прости меня за это тоже, пожалуйста. Мне жаль, если тебя задело.
– Завтра заденет, – усмехнулся Илья. – Когда Володька придёт бить мне морду.
– Почему? – забеспокоилась я, нехотя оторвавшись от его груди и заглянув в глаза. – Он что, не знает, что вы… ну, это?
– Да знает, но вряд ли желает слушать подробности, всё-таки брат.
– Брат – и что?
– Ну как, защищать честь и достоинство сестры, стращать никудышных женихов. У тебя же тоже есть брат, разве он не?.. – Илья замолчал, наткнувшись на мой непонимающий взгляд. – Господи, Мира, да как ты вообще выжила в этой своей ненормальной семейке? Хотя… – и он снова усмехнулся, на этот раз печально, – у тебя никудышных женихов стращала артиллерия потяжелее.
– Но… ты самый кудышный, – отчаянно прошептала я.
Илья улыбнулся криво, но и этого хватило, чтобы звёзды на небе вспыхнули ярче, а затем провёл подушечками пальцев по моей щеке в каком-то коротком, наполненном нежностью и обречённостью жесте, который пронзил меня насквозь, эхом отдался во всём теле, и раньше, чем я набралась смелости об этом даже подумать, я произнесла:
– А ты ещё хочешь меня поцеловать?
Он опустил взгляд на мои зудящие, умоляющие губы, снова посмотрел в глаза.
– Очень, – сказал он. И добавил: – Пойдём, я отвезу тебя домой.
И я опустела. Вмиг покрылась ледяной коркой снаружи и промёрзла до самой крохотной косточки внутри. Ведь было так легко и просто повторять горячие «прости», не зная, что самое трудное, самое непосильное будет после, когда вскроется оно – нежелание продолжать. Илья и так был слишком щедр ко мне, с чего я вообще взяла, что у этой щедрости нет пределов?
– Держись крепче, – велел он, когда я с трудом заставила непослушное тело усесться на мотоцикле позади него, и я вяло нырнула руками ему под локти.
А он поймал мои заиндевевшие пальцы, сам соединил их в замок на своём животе, накрыл ладонями и отклонился назад, упираясь в меня спиной, уничтожая малейшее расстояние между нами, выбивая нужную-ненужную искру одним этим касанием и безжалостно швыряя меня в пучину незабытых чувств и ложных надежд.
На этот раз Илья ехал медленно и аккуратно, будто специально растягивая время, отсрочивая неизбежный момент прощания, когда мне придётся расцепить руки, отпустить его, пожелать счастливой жизни и уйти, и я заранее ненавидела эту минуту. Правда, реальность оказалась куда находчивей: когда мы подъехали к дому тёти Агаты, в свете фонаря на крыльце я увидела припаркованный хёндэ с наклейкой компании по прокату авто на заднем стекле. А потом встретилась глазами с сидящим на водительском кресле Романом.