Невольница: его проклятие (СИ)

Вирея улыбнулась и опустила голову:
— Нет, Адриан. Меня не устраивает такой обмен. Ты знаешь: мне плевать на протокол. Ты и наши дети — это единственное, что имеет значение.
— Слышал бы тебя твой отец.
Она кивнула:
— Он слышал. И поверь, дорогой, он полностью на моей стороне. Он из тех отцов, которые ценят счастье дочери превыше формальностей.
— Герцог Тенал ничего не ценит выше формальностей.
Вирея покачала головой:
— Ты заблуждаешься. Разве все еще не убедился? Он прикажет убить эту несчастную девочку по одному моему слову. Из-за тебя. Из-за того, что ты не можешь держать себя в руках.
И это было самым тупиковым. Если бы они грозились выдать ее Совету… Теперь все было бы иначе. И проще.
Нет ничего хуже неугодной влюбленной женщины. Молящие глаза, которыми она все еще пытается завлечь, отчаянные слова. Мерзкие ужимки, которые ей кажутся соблазнительными. Никогда не понимал, на что они надеются.
— Отчего ты не спрашиваешь, что я пережила там, на Атоле, когда ты здесь вступал в должность? Знаешь, как на меня смотрели — с жалостью. На меня, дочь Максима Тенала, высокородную. Меня жалели даже собственные рабы. Знаешь ли ты, что такое, когда тебя жалеют рабы? Это дно, Адриан. Провалиться ниже уже невозможно. О каких формальностях здесь можно говорить?
— Ты сама начала все это.
Она покачала головой:
— Нет… Не я — твой не в меру разумный брат, которого ты так превозносишь. Только почему я его здесь не вижу? Он, наконец, решил избавиться от плебейской должности? — Она грустно улыбнулась: — Попомни мои слова, Адриан — когда-нибудь он продаст и тебя. Лишь бы был весомый повод.
— Прекрати, это уже слишком. Хорошо, — я кивнул, заложил руки за спину. — Я готов назвать свои условия.
Вирея встрепенулась, глаза загорелись. Она надеялась, почти дрожала. Черт бы ее побрал вместе с этой надеждой.
— Помнишь, ты как-то говорила, что готова на все. Лишь бы это нравилось мне.
Она побледнела, но все же кивнула. Жадно ждала ответ, комкая пальцами платье.
— Я готов лечь в твою постель, но при одном условии.
Я молчал, выжидая, когда она потеряет терпение. Видел, как сжимала пальцы, как часто вздымалась пышная грудь:
— При каком? — ее голос сорвался на хрип, слова застревали в горле.
Только бы не перегнуть. Как рассчитать эту точную аптечную пропорцию? Я выждал, вглядываясь в ее лицо. Подошел, взял за руку и нежно поцеловал ладонь. Она вздрогнула, едва не выдернула пальцы. Еще немного, и она кинется на шею, посчитает, что можно. Я отпустил руку, выпрямился и посмотрел в глаза:
— Нас будет трое. Я, ты и Манора. Это мое условие. Либо втроем, либо одна.
Это неосуществимо — мы оба прекрасно понимали это. Вирея — не девка из борделя, а высокородная жена и мать моих детей. Но формально я, все же, согласился — теперь ее черед отказываться.
Вирея остолбенела, не в силах выдавить ни звука. Надеюсь, она в достаточной мере неприятно удивлена, чтобы отказаться. Она смотрела на меня, будто не понимала, моих слов, наконец, подняла голову:
— Я могу подумать?
Я кивнул. Сколько угодно — я заранее знал ответ. И она знала. Вирея развернулась и торопливо пошла к дверям, цокая подкованными каблуками по полированному камню.
  
Глава 36
 
Меня передернуло, когда пальцы Бальтазара коснулись плеча. Раскаленные и шершавые. Он навис надо мной и шумно дышал прямо в ухо. Старый имперец запретил им трогать меня. И они не нарушат этот запрет.
Я надеялась, что они не нарушат.
Послышался шорох двери, шаги. Бальтазар отскочил и, вытянувшись, склонил голову — Тенал.
— Здравствуй, красавица.
От этого тона покоробило. Холодный старик, будто сделанный из фарфора и стали. Его блеклые глаза сверкали кусками льда.
— Надеюсь, тебя не обижали?
Я покачала головой.
— Очень хорошо. Потому что если эти два молодых человека нарушили мой приказ, они не получат своих денег.
Старик обернулся на наемников, и те вытянулись, как солдаты, стоя у стены. Надо же: они боялись его.
 
Мягкий тон, любезные манеры. И страх, который оглушал.
— Мой зять не желает договариваться. Видно, ты не настолько дорога. В данных обстоятельствах это, скорее, радует.
Я подняла голову и заглянула в бесцветные глаза. Впрочем, что я надеялась разглядеть в кусках льда?
— В этом случае я обещал ему вернуть тебя по частям. Нос… Ухо… Палец… В маленьких искусных коробочках.
В прошлый раз старик казался человечнее, живее. Я даже посмела на что-то надеяться. Теперь пронеслась на удивление холодная мысль, что это конец.
Он неожиданно тронул меня за плечо:
— Я, по-твоему, способен все это сделать?
Я не знала, что отвечать.
— Вирея бы не пожалела, — старик кивнул. — Всегда говорят, что женщины кровожаднее мужчин. Тем более, обиженные женщины. Но я не хочу сделок с совестью. На старости лет это слишком тяжелый груз.
Я опасалась что-либо спрашивать, ежесекундно боялась, что он посмеется в глаза.
— Я отвезу тебя в одно безопасное место, а когда все утрясется, помогу покинуть планету. Если у тебя все еще останется это желание.
Я боялась верить этим словам. Я уже слышала заманчивые обещания — они оказались ложью. Обещания из уст имперцев — всегда ложь. Я боялась хоть на мгновение допустить, что старик мне поможет… Если бы хотел помочь — отправил бы меня прямиком в порт, а не в «безопасное место».
— Куда? — внутри все сжалось. — Где это место?
— Совсем недалеко, — старик видел мое недоверие. — Ты, наверняка, знаешь, что если хочешь что-то спрятать, надо прятать на виду, под самым носом.
Да, я слышала такое. Но уже не хотела ни близко, ни далеко. Все — лишь лживые обещания. Безопаснее всего вернуться к де Во. Я больше не хотела ни надежд, ни метаний — я хотела, наконец, определенности. Он — моя определенность. Я вспомнила, как он ластился, когда мои пальцы неожиданно смело зарывались в его мягкие волосы. У меня бы получилось. Жаль, что я приняла это решение слишком поздно. Я не могу просить старика вернуть меня. И я ни на крупицу не доверяю старику.
Тенал повернулся к наемникам:
— Эти молодые люди проводят тебя и проследят за твоей безопасностью.
Он махнул рукой в приглашающем жесте, давая понять, что я должна идти за наемниками. Я запахнула тонкий плащ и вышла.
Мы прошли безликим каменным коридором с пунктиром тусклых белых лампочек на потолке — будто перевернутая взлетная полоса. Вышли в такую же неприметную безликую дверь и оказались в прохладной ночи. Совсем рядом шелестели кроны деревьев, казавшиеся теперь плоскими силуэтами. Пахло ароматной свежестью, пряными умирающими цветами. Над россыпью звезд царили четыре луны, как глаза огромного паука. Отчего-то представлялся паук. Я ненавидела эти луны — сама не знаю почему. Кругом чернота, кругом непроглядные тени. Юркнуть в черноту и затаиться. Я уже стала отчаянно приглядываться, но тут же почувствовала повыше локтя сухие, но крепкие, как тиски, пальцы старика. Он все понял. Тенал сам подвел меня к серебрившемуся в ночи закрытому корвету, помог забраться на подножку. Наемники залезли следом и расположились на сидении напротив. Закрылась дверь, зажглись маленькие лампочки по периметру. Я опустила голову, чтобы не смотреть на Бальтазара. Тот, судя по всему, тоже потерял ко мне интерес, повернулся к Окту и о чем-то тихо говорил. Они время от времени смеялись, будто в такт гудению мотора, но ни разу не посмотрели на меня. Словно меня вообще не было.
Наконец, корвет качнуло, он остановился с тихим шипением. Бальтазар открыл дверь, выпустил Окта и махнул мне:
— Выходи, давай.
Я не заставила просить дважды. Запахнула плащ, будто кусок тонкой ткани был способен меня от чего-то защитить, вышла и огляделась. Помещение походило на парковку. Огромное, заставленное корветами, катерами, прогулочными капсулами. У стены раздувал пузатые бока пассажирский аэробус.