22 июня, ровно в четыре утра (СИ)

Выслушали. Решили оставаться и сражаться до последнего патрона. Запасов еды, воды и боеприпасов должно было хватить надолго. Иван Сидорович Закревский был совершенно спокоен, сказал, что это комсомольское собрание, что его предложение простое: будем сражаться. Принято единогласно. Разошлись по своим местам. 
И вот уже одиннадцать дней противник пытался взять это укрепление. На пятый день непрекращающихся обстрелов и бомбардировок были выбиты оба орудия, был повреждён пулемёт, но две огневых точки продолжали злобно огрызаться, выкашивая любого врага, пытающегося подобраться к позициям ДОТа. Выставили тыловое охранение с ручным пулеметом. В тот же день немцы смогли подобраться к нашим бойцам и забросали их гранатами. Но вот попытки ворваться в бетонную коробку через бронедверь оказались неудачными. Саперы врага пытались залить бензин в систему вентиляции, но ничего из этого не вышло. Хитрая конструкция сделана была так, что бензин не попадал в основной воздуховод, а брошенные туда же гранаты вылетали из Днестровской кручи и падали на речной пляж. Не помогли и огнеметчики, только зря потратившие смесь. Гарнизон из ДОТа не выходил, и при малейшей возможности открывал по врагу огонь. 
И только удары тяжелыми бомбами приносили укреплениям видимый ущерб. Двадцать седьмого тяжело был ранен командир гарнизона, лейтенант Закревский. Но никто не воспользовался его бессознательным состоянием и сдаваться не пошел. Хотя в перерывах между обстрелами гарнизон ДОТа обрабатывали из громкоговорителей, предлагая сдаться в плен, гарантируя жизнь и хорошие условия существования. 
Сдаваться так никто и не вышел. Утром двадцать восьмого их осталось семеро. Командир умер в шесть утра. Степан был ранен, контужен, впрочем, они все были с контузиями разной степени: удары авиабомб и тяжелых снарядов слишком сильно били по мозгам. 
И вот утром наступила тишина. Не лаял громкоговоритель, не транслировал народные песни, не призывал сдаться. Не было и обстрела. Решили, что снова будет авианалёт. Но пока что была тишина. Был поврежден перископ и посмотреть, что было наружи можно было только открыв бронезаслонку. Но осторожно осмотрев берег Днестра ничего необычного замечено не было. Степан был сегодня дежурным по кухне. На продовольственном складе он достал банки с тушёнкой, гречневую крупу, набрал воды и стал варить кашу, в которую потом добавил консервированную свинину. По укреплению пошёл вкусный дух готовой еды. Война войной, а еда должна быть по расписанию. Еда не пригорела, семеро последних защитников ДОТа расселись за столом, настроение было у всех немного подавленное, всё-таки уже почти две недели они сражались сами по себе в окружении противника, потеряли почти всех своих товарищей, но за столом почти не говорили. Вообще за всё это время разговоров о сдаче не было. Большая часть ребят были из крестьянских семей, поэтому к еде относились основательно, серьезно. Стучали ложки по днищам котелков, после чего Степан остался мыть посуду. Вода поступала из скважины, а бензиновый генератор давал электроэнергию. По их расчетам, запасов топлива должно было хватить на два месяца при таком же потреблении. Приблизительно через час после завтрака младший Майстренко услышал шум множества машин. Было неясно, что происходит, но ничего хорошего от этих звуков никто не ждал. Бойцы разошлись по своим боевым постам, ожидая очередного хода от противника, думали, что это опять подтянули саперов, но взрывов пока что не последовало. Когда шум машин стих, попытались посмотреть, что там твориться, но ничего не получилось. Бронезаслонка не поднималась. 
Алексей Левончук, парень из Серебрии, работавший на машиностроительном заводе, решил проверить состояние системы вентиляции. Было удивительно, но воздух не поступал — спичка у вентиляционной решетки горела ровно, как будто воздуховод был перекрыт. Воздуховодов было несколько, правда, один из них был разрушен после прямого попадания тяжелой бомбы, во время которого был уничтожен один из пулеметов вместе с расчетом. Потом попытались снять одну из бронезаслонок. К вечеру получилось. За проемом амбразуры оказался бетон. Только сейчас они поняли, что их замуровали. Просто залили бетоном, перекрыв подачу воздуха. Так и было, устав терять людей при штурме этого крепкого орешка, немецкое командование решило потратить цемент, превратив укрепление в глухую бетонную коробку. И пусть попытаются сами себя взорвать, иначе оттуда не выбраться. 
 
Красноармейцам же ничего говорить было не надо, они всё понимали. Степан выключил генератор электрического тока, чтобы экономить воздух, свет в ДОТе погас, правда, было несколько электрических фонарей. Виктор Никонов, комсомолец, в свете фонарика написал краской на стене короткую фразу: «Мы умираем, но не сдаемся! Прощай, Родина!». Они как-то разбрелись по своим закуткам, каждый думал о чем-то своём. Степан думал о своих: о сестре Ульяне и жене Наташе. До начала боевых действий Наташа дважды навещала его, каждый раз командир давал ему по несколько часов свободного времени. 
Он вспоминал эти несколько часов свиданий, жарких, нетерпеливых. Он не знал, как дальше она будет без него, отчаянье его охватывало, сжимало сердце, вот только узнал он, что такое любовь, и всё, но очень скоро эта злость и отчаяние сменилось каким-то безразличием. Ничего ведь не поделать… Ничего. Он ждал смерти, думая о сестре, о семье, а потом неожиданно вспомнил брата Антона, маму, и почему-то ему вспомнились слова молитвы. Он знал, что чуда не произойдёт, что Бог не вытащит его из этого бетонного мешка, но слова молитвы сами по себе возникали в его мозгу, и Степан, которого отец крестил в детстве, но никогда религиозным человеком не был, молился. 
«Отче наш… иже еси на небеси, да святится имя твое… да приидет царствие твое, яко на земли тако и на небеси… хлеб наш насущный даждь нам днесь… и оставь нам долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение… да избавь нас от лукавого».
Он не помнил, точно ли вспомнил эту молитву, но повторял ее снова и снова. Как будто это был маленький якорь, который удерживал его в этой жизни. Кто-то тихо запел длинную тягучую песню.
«Ребята, давайте закурим напоследок» — раздался чей-то голос. Да, всё равно погибать, чего уж там, не сговариваясь, каждый достал свою махорку, соорудил самокрутку. Жить хотелось, очень хотелось, но раз умирать, то почему бы не выкурить напоследок? «Только по одной» — раздался тот же голос. Закурили. Душистая крепкая махра разгораясь, согревала легкие. Пробирала до кашля, драла горло. Надолго самокрутки не хватило. Клубы дыма оставались висеть в спёртом воздухе. Степан продолжал про себя молиться, пока спасительное забвение не выключило мозг. Какими бы большими не были помещения ДОТа, но содержание углекислого газа быстро приближалось к критическому. Вскоре все семеро последних защитников 112-го были мертвы. 
  
Глава тридцать третья. Шаргород
 
Глава тридцать третья
Шаргород
19 июля 1941 года
Как быстро может идти человек, спасаясь от смерти? А если на руках пожитки и маленький ребенок? И если каждый пройденный километр отдается болью в ногах, усталостью, а солнце нещадно палит, и идти становится от этого только тяжелее и тяжелее? Несмотря на трудности, семья сплотилась. Никто не жаловался на тяжелую дорогу, никто не прятался от вида убитых: за это время дважды колонну беженцев обстреливали из самолётов, правда, не бомбили, видимо, не интересно было немецким асам тратить бомбы на толпу пешеходов, был цели поважнее, а так, попугать, навести страху, чтобы неповадно было –так это они пожалуйста. Сцепив зубы, шли. Останавливались часто, почти через каждый километр-полтора. Идти было тяжело. Ночевать в придорожной посадке тоже ничего приятного в этом не было, но в тех селах, что были по пути остановиться было просто негде. Один раз их пустили в какой-то сарайчик, и то уже было хорошо. Говорили, что дойти надо только до Шарогорода, там уже были то ли автобусы, то ли машины, которые вывозили эвакуированных на Вапнярку, ну, до Тульчина точно. а там как-то и до Вапнярки можно дойти. В их эваколистках Вапнярка значилась пунктом эвакуации, станцией, откуда их должны были отправить вглубь страны. Никто из идущих по дороге на Шаргород не знал, что враг прорвался у Летичева и прет на Винницу, но не это было страшно, хуже было то, что и у Ямполя Днестр был форсирован, немецкие передовые части уже заняли Тульчин и рвались к Вапнярке и на Умань.