Севастополь. Сборник литературно-художественных произведений о героической обороне и освобождении го

Василий Николаевич Ярошенко отлично знал, что такое гибель корабля в море. В свое время он командовал небольшим кораблем, который затонул от прямого попадания неприятельской бомбы. Тогда Ярошенко отстаивал свой корабль до конца, но не мог отстоять. Он к тому же был серьезно ранен. Корабль пошел ко дну. Ярошенко спас команду, а пассажиров тогда не было. Он последним остался на мостике и прыгнул в море только тогда, когда мостик стал погружаться. Он зажал в одной руке партийный билет, а в другой — револьвер, так как решил застрелиться, если выбьется из сил и станет тонуть. Его спасли. Но что делать теперь? Теперь у него пассажиры — женщины, дети, раненые. Теперь надо будет спасать корабль или итти вместе с ним на дно.
Корабль вышел из Севастополя около двух часов…
  
Сергей Алымов
 
Александр Чекаренко (отрывок из поэмы)
 
 
 
В штольне тишина,
 
Как дома в белой хатке,
 
Только попросторней
 
В сотню раз.
 
С механизмом все теперь в порядке,
 
Взрыв произойдет в условный час.
 
Немцы наседают, не считаясь
 
С тем, что трупы их горой лежат.
 
 
 
Батареи бьют, и, содрогаясь,
 
Стены штольни бронзою гудят.
 
Можно бы теперь к воде спуститься,
 
Под скалою ждет укрытый плот…
 
Ну, а если что-нибудь случится?
 
Если немец раньше вниз сойдет?
 
Если он ворвется в эту штольню?
 
Ведь тогда пропало все, пиши!
 
 
 
Александр подумал и невольно
 
Задержался под землей в тиши.
 
Важное ведь дело поручили,
 
До конца я дело доведу.
 
Стиснув зубы и собрав все силы,
 
Александр решает: подожду!..
 
Час прошел…
 
Вдруг будто дятлы клювом
 
Застучали в звонкие стволы.
 
 
 
Немцы!
 
Хорошо же, покажу вам,
 
Как клюют советские орлы!
 
Немцы наверху. Быстрее белки
 
Саша прыгнул к двери.
 
Дверь закрыв,
 
Подрывного механизма стрелку
 
Переставил на мгновенный взрыв.
 
 
 
Ой ты, море, море голубое,
 
Как тебя, родное, не любить!
 
Эх, и жаль! С дивчиной дорогою
 
Не придется по морю мне плыть.
 
Севастополь — город сизокрылый,
 
Я с тобой прощаюсь навсегда.
 
Передай моей дивчине милой
 
То, что я не мог ей передать.
 
 
 
Охнула земля и задрожала,
 
Почернела голубая высь.
 
Глыбы камня, вековые скалы,
 
Как пылинки, в небо понеслись.
 
Вспенилось все море, закипело,
 
Будто вал пронесся штормовой.
 
 
 
Много немцев в небо полетело
 
Вместе с севастопольской землей.
 
Громкий гром в ущельях прокатился,
 
Прогремел за дальнею горой.
 
Это с Севастополем простился
 
Чекаренко Александр — герой.
 
 
  
А. Баковиков
 
Врага — на дно (из романа "Уходим в море")
  
В последние недели многие крупные корабли снова были брошены на защиту Севастополя. Они, как и в первые месяцы войны, доставляли городу боезапас и продовольствие, эвакуировали раненых, поддерживали сухопутные войска огнем своей артиллерии.
Временные успехи гитлеровцев в Крыму сказались и на их перевозках морем. Из румынских и болгарских портов на Одессу шли караваны транспортов с нефтью, танками и живой силой. Нанести по ним удар, снова поставить под наш контроль и этот район моря — такова была цель операции, предстоявшей отряду специально выделенных кораблей, в который входил и «Буревестник».
Откинув марлевую занавеску над генеральной картой Черного моря, Смоленский внимательно вглядывался в очертания берегов. Дневной свет упал на карту, выхватив пучки разноцветных линий. Они пересекали море в разных направлениях, но самый тугой разноцветный узел завязывался на линии Севастополь — Новороссийск и Поти — Севастополь…
"Пройдут годы, — подумал Георгий Степанович, — у орудий «Буревестника» станут другие матросы, другие офицеры. Наверно, не раз они бережно развернут эту карту и будут с любовью изучать по ней боевые походы своего корабля".
Перед выходом в море за круглым столом в кают-компаний собрались офицеры. Пустовало только кресло Грачева, которое никто ни при каких обстоятельствах не занимал. Товарищи как бы подчеркивали, что помнят о нем и рассчитывают на скорое его возвращение.
— …Вот и все, что я могу вам доложить, — отходя от карты, закончил Георгий Степанович, обращаясь к офицерам. — Операция наступательного характера. И я рассчитываю, что вы, товарищи, сделаете все от вас зависящее, чтобы не уронить честь флага «Буревестника». Действовать, как в феодосийском десанте, смело, инициативно. Гитлеровец любит букву устава и на море. Он от нее не отступит. И когда вы вдруг переворачиваете его представление о том или ином тактическом приеме, он теряется, тупеет, злится и не может понять: почему же получается не так, как он хочет, как его учили, как ему вдалбливали в голову? Если бы мы на подходе к Феодосии, открыв стрельбу, замешкались, входя в порт, противник наверняка успел бы собраться с силами, наладить управление и как-то организовать оборону. А в море при встрече с врагом внезапность нападения особенно ошеломляет противника и тем самым ускоряет его гибель.
Карты были унесены в штурманскую рубку, и каждый получил разрешение отдохнуть перед съемкой с якоря, но никто не покинул круглого стола кают-компании. Офицеры вспоминали прошлые походы, ругали почту за позднюю доставку писем, говорили о Севастополе, который в последние дни все чаще и чаще упоминался в сводках Совинформбюро, а вестовой Музыченко, как всегда, разливал черный, как деготь, чай.
* * *
Скоро рассвет.
Фосфорится возбужденная винтами вода, пенится, вскипает пузырями и, рассыпаясь, образует за кормой гигантский голубой веер. По буруну, по тугому встречному ветру стоящие на мостике Смоленский, Павлюков и Жолудь ощущают ход корабля.
— Сегодня мы вроде как в охранении идем, — указав на «Чапаева» и «Грозного», сказал Илья Ильич и, придерживая фуражку, спустился на верхнюю палубу.
— Здравствуй, Володя! — окликнул он парторга Соколова. — Погода-то! Только немецких «дельфинов» ловить.
— С ветерком идем, товарищ комиссар, — весело отозвался Соколов.
Павлюков испытующе посмотрел на него и уже тише проговорил:
— Ну как?
— Беседовал с комендорами главного калибра.
— Настроение?
— Настроение? Да они в огонь и воду пойдут. Только сказать.
Павлюков улыбнулся. Заметив Ханаева, он подозвал его:
— А вот, кстати, Иван Кириллович, я к вам, в котельное, хочу Соколова послать.
— Готов проводить, — пожал плечами старик. — А, простите, зачем это?
— Иван Кириллович! Поход может быть тяжелым, — понизив голос, серьезно сказал комиссар. — Не мешает перед таким походом лишний раз по-товарищески, тепло с матросом поговорить. Хорошее слово много весит.