Севастополь. Сборник литературно-художественных произведений о героической обороне и освобождении го
— Хорошее слово иной раз не меньше приказа весит, — вспомнив о чем-то, ответил инженер-механик.
Илья Ильич подумал, что Иван Кириллович имеет в виду их разговор наедине, разговор, который, кажется, помог старику выправиться.
— Так чем же я-то могу помочь? — спросил Ханаев с готовностью, глядя на парторга.
— А мы с вами расскажем, что от ваших матросов потребуется, — объяснил Соколов.
— Если каждый матрос выполнит свой долг, значит нам ни один чорт не страшен. И море дважды пересечем, и бой проведем на славу. Торопитесь, товарищи, пока есть время, — закончил Павлюков.
Проводив взглядом Соколова и Ханаева, он не торопясь зашагал по палубе.
Встретив подносчика снарядов Труша, Илья Ильич поглядел на него пристально и остановился. Остановился и матрос.
— Здравия желаю, товарищ комиссар.
— Здравствуйте, Труш. Вы что загрустили?
— Ни в одном глазу, товарищ батальонный комиссар.
— Мне командир корабля сказал.
Труш усмехнулся:
— Да разве командир видит меня оттуда, с мостика-то?
— А как же! — серьезно сказал комиссар. — Ему всех видно. Потому он так высоко и стоит. Я ему говорю: уж кто-кто, а Труш, говорю, завалит снарядами пушку. Орел, говорю!
Матрос, поправив бескозырку и застегнув бушлат, улыбнулся.
Потом Илья Ильич подошел к командиру орудия Курову.
Перед выходом в море отец и сын Куровы подали на имя комиссара корабля короткое письмо, в котором писали: "Будем сражаться за нашу любимую Родину так, чтобы с честью оправдать звание советских моряков. Мы не пожалеем ни крови, ни жизни своей для нашей победы. Если погибнем, просим считать нас коммунистами".
Бескозырка у младшего Курова чуть вздернута на затылок, из-под нее выбились пряди каштановых волос. Начисто выбритый подбородок чуть отдает синевой, а загорелые руки кажутся черными.
— Ждем только сигнала, товарищ комиссар.
— Продумай как следует все до деталей! — напомнил комиссар. — Сейчас проверь, потом будет поздно. Драться по-севастопольски! Учти, на всю страну прогремели севастопольцы. Нам нельзя от них отстать.
— Я за свой орудийный расчет головой отвечаю!
— Усилить наблюдение! — передали с мостика.
— Усилить наблюдение! — сообщали от одного орудия к другому. Спустившись в котельное отделение, Ханаев наклонился к уху Соколова и, стараясь перекричать шум форсунок, говорил:
— Я их предупрежу, что ты от артиллеристов вроде делегата… Как, мол, наши бездымность обеспечивают.
Соколов кивнул.
Тонкий, звенящий свист вентиляционных крылаток, шум насосов и турбин сливались в неопределенный гул, который приковывал к себе внимание и слух матросов. По звуку они определяли, как работает сердце корабля. Люди делали свое дело молча, без слов понимая друг друга. Командир отделения Рыпанский смотрел на котельных машинистов и, как дирижер, то поднимал руки ладонями вверх, то опускал их вниз. Отсветы пламени падали на его полуобнаженную фигуру. Новый взмах руки — и матрос, не отрывая глаз от приборов, повернул медный барашек регулятора. Задребезжал звонок телеграфа, стрелка остановилась на цифре «18». И опять раздался двукратный свист. Этот сигнал относился уже к стоящим у горения.
"Как они понимают старшину! — подумал Соколов. — Оттенки каждого жеста, выражение лица — всё улавливают".
В одном из нефтехранилищ мазут подходил к концу. Матрос понял взгляд командира отделения и сначала указал в сторону нефтехранилища, а потом медленно в горизонтальном направлении повел рукой. Командир отделения кивнул головой вправо. Для матроса это означало: переключиться на правый борт.
Пламя в топке, у которой стоял котельный машинист, начало "разбрасывать языки" — предвестники дыма. По знаку старшины убавили ход турбовентиляторов. Подозвав Соколова, командир отделения указал пальцем на отражатель.
Топки были залиты ровным и чистым пламенем соломенного цвета. Старшина посмотрел на Соколова. Видимо, он не был уверен, понял ли парторг, каким достижением является пламя такого именно цвета, и, наклонившись, крикнул:
— Идем без дыма!
…Обойдя корабль, комиссар поднялся на ходовой мостик.
— Вот и рассвело, — проговорил Смоленский и, разминая затекшие ноги, повернулся к Илье Ильичу: — Ну как у тебя?
— Все в порядке. Старик Ханаев сегодня вырядился, как на парад. Отчитал Труша за неряшливый вид. "Я, говорит, даже котельным машинистам приказал надеть чистое рабочее обмундирование". Хороший он старик.
— Ханаев, как мореный дуб, в обработке тяжел.
Перегнувшись над поручнями, Смоленский крикнул сигнальщикам:
— Что за сигнал на флагманском?
— Точно держать расстояние между кораблями.
— Жолудь, почему не спросили сами? Следите! Приучайте себя к мысли, что, кроме вас, на мостике никого нет.
— Слушаюсь, товарищ командир, — сконфуженно отозвался Жолудь.
Море устало терлось о борта кораблей.
Смоленский, потирая озябшие от утреннего холода руки, снова измерял шагами мостик.
— Ничего в волнах не видно? — в сотый раз спрашивал он. И вахтенный офицер Жолудь в тон ему отвечал:
— Ни-че-го!..
— Видно, на роду тебе написано не выпустить ни одной торпеды.
— Это все проклятая дымка, — говорил Жолудь. — Сколько миль за кормой, а впереди ничего. То же море, то же небо и та же дымка.
Жизнь шла своим чередом, по раз и навсегда установленным на корабле правилам. Сигнальщики и визировщики, вскидывая бинокли, «прощупывали» горизонт. Неподвижно сидели на своих местах комендоры, гудели вентиляторы, и над палубой, пронзительно крича, пролетали чайки.
— Берег близко, — сказал Жолудь.
— По чайкам определяешь? — поддразнил его Смоленский. Потом снова наступила тишина. На мостик, отдуваясь, поднялся Василий Михайлович.
— Ну так как же, командир? Может, с хода ворвемся в порт? — предложил он полушутя. — Глядишь, Жолудь и разрядит торпедные аппараты.
И в этот самый момент с марса долетел голос сигнальщика Корчиги:
— Слева, курсовой двадцать пять — корабли! Вижу корабли! В ту же секунду по палубам и кубрикам, захлебнувшись, ударили колокола "громкого боя".
— Боевая! Опять офицеры голодные! — поморщившись, воскликнул вестовой Музыченко, пряча в буфет тарелки.
Нахлобучив бескозырку, чтобы не сорвало ветром, он захлопнул дверь кают-компании и выбежал на полубак. На мостике и у орудий люди мгновенно пришли в движение. Ветер разносил обрывки команд.
Столкнувшись лицом к лицу с Луговских, Музыченко возбужденно крикнул:
— Держись, браток, начинается!
Корабль ощетинился дулами орудий. Матросы ждали сигнала с мостика.
Не меняя курса, Смоленский приказал увеличить ход. Еле видные, поднимались над туманом стеньги вражеских кораблей. Но с каждой минутой они увеличивались в объеме, четче становились их контуры; Первым шел, видимо, крупный транспорт, так как его мачты были выше и расставлены шире, за ним второй транспорт, а по наклонным мачтам третьего корабля можно было безошибочно определить, что их несет эскадренный миноносец. Очертания кораблей проступали все отчетливее и рельефнее. Теперь уже все стоявшие на верхней палубе считали, про себя: "Три транспорта, два эсминца, катера…" Караван шел вдоль берега.
— Огня не открывать! — предупредил Беркова Смоленский и, наклонившись к Жолудю, сказал: — Командуйте, командуйте, Жолудь!
Минер коротко взглянул на командира и выпрямился. До слов Смоленского Жолудю все еще не верилось, что наступила, наконец, минута, которую он так ждал. Пойдут сейчас его торпеды! Еще раз напомнят непрошенным гостям, что Черное море — советское море.
Было видно, как на миноносцах противника замелькали оранжевые вспышки пламени, а головной транспорт начал резкий поворот в сторону. Жолудь выжидательно молчал. Василий Михайлович, думая, что минер не расслышал приказания командира, наклонился было к его уху, но в тот же момент раздалась команда Жолудя:
— Залп!