Русская басня

ПАРНАС
 
 
Когда из Греции вон выгнали богов 
 
И по мирянам их делить поместья стали, 
 
Кому-то и Парнас тогда отмежевали; 
 
Хозяин новый стал пасти на нем Ослов. 
 
      Ослы, не знаю как-то, знали,
 
      Что прежде Музы тут живали,
 
      И говорят: «Недаром нас 
 
              Пригнали на Парнас:
 
      Знать, Музы свету надоели,
 
      И хочет он, чтоб мы здесь пели». 
 
«Смотрите же,— кричит один,— не унывай! 
 
      Я затяну, а вы не отставай!
 
              Друзья, робеть не надо!
 
              Прославим наше стадо 
 
      И громче девяти сестер 
 
Подымем музыку и свой составим хор!
 
А чтобы нашего не сбили с толку братства, 
 
То заведем такой порядок мы у нас:
 
Коль нет в чьем голосе ослиного приятства, 
 
      Не принимать тех на Парнас». 
 
      Одобрили Ослы ослово 
 
      Красно-хитро-сплетенно слово:
 
И новый хор певцов такую дичь занес,
 
              Как будто тронулся обоз,
 
В котором тысяча немазаных колес.
 
Но чем окончилось разно-красиво пенье? 
 
              Хозяин, потеряв терпенье,
 
              Их всех загнал с Парнаса в хлев.
 
 
 
Мне хочется, невеждам не во гнев, 
 
Весьма старинное напомнить мненье: 
 
              Что если голова пуста,
 
То голове ума не придадут места.
 
 
ОРАКУЛ
 
 
В каком-то капище был деревянный бог,
 
И стал он говорить пророчески ответы 
 
        И мудрые давать советы.
 
              За то, от головы до ног 
 
        Обвешан и сребром и златом,
 
        Стоял в наряде пребогатом,
 
Завален жертвами, мольбами заглушен 
 
              И фимиамом задушен.
 
        В Оракула все верят слепо;
 
        Как вдруг — о чудо, о позор!— 
 
        Заговорил Оракул вздор:
 
Стал отвечать нескладно и нелепо;
 
И кто к нему зачем ни подойдет,
 
Оракул наш что молвит, то соврет;
 
        Ну так, что всякий дивовался,
 
        Куда пророческий в нем дар девался! 
 
              А дело в том,
 
Что идол был пустой и саживались в нем 
 
        Жрецы вещать мирянам.
 
                                         И так,
 
Пока был умный жрец, кумир не путал врак; 
 
        А как засел в него дурак,
 
    То идол стал болван болваном.
 
 
 
    Я слышал — правда ль?— будто встарь 
 
              Судей таких видали,
 
Которые весьма умны бывали,
 
Пока у них был умный секретарь.
 
 
ВОЛК И ЯГНЕНОК
 
 
У сильного всегда бессильный виноват:
 
Тому в Истории мы тьму примеров слышим, 
 
      Но мы Истории не пишем;
 
А вот о том как в Баснях говорят.
 
 
 
Ягненок в жаркий день зашел к ручью напиться,
 
              И надобно ж беде случиться,
 
Что около тех мест голодный рыскал Волк.
 
Ягненка видит он, на дóбычу стремится;
 
Но, делу дать хотя законный вид и толк,
 
Кричит: «Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом 
 
               Здесь чистое мутить питье 
 
                                 Мое
 
                       С песком и с илом?
 
                       За дерзость такову 
 
               Я голову с тебя сорву».
 
«Когда светлейший Волк позволит,
 
Осмелюсь я донесть, что ниже по ручью 
 
От Светлости его шагов я на сто пью;
 
               И гневаться напрасно он изволит:
 
Питья мутить ему никак я не могу».
 
               «Поэтому я лгу!
 
Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете!
 
Да помнится, что ты еще в запрошлом лете 
 
          Мне здесь же как-то нагрубил:
 
          Я этого, приятель, не забыл!»
 
          «Помилуй, мне еще и от роду нет году»,— 
 
Ягненок говорит. «Так это был твой брат».
 
«Нет братьев у меня».— «Так это кум иль сват 
 
И, словом, кто-нибудь из вашего же роду.
 
Вы сами, ваши псы и ваши пастухи,
 
                                 Вы все мне зла хотите 
 
И если можете, то мне всегда вредите,
 
Но я с тобой за их разведаюсь грехи».
 
«Ах, я чем виноват?» — «Молчи! устал я слушать, 
 
Досуг мне разбирать вины твои, щенок!
 
Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». 
 
Сказал и в темный лес Ягненка поволок.
 
 
СИНИЦА
 
 
 
       Синица на море пустилась;
 
                Она хвалилась,
 
       Что хочет море сжечь.
 
Расславилась тотчас о том по свету речь.
 
Страх обнял жителей Нептуновой столицы;
 
                Летят стадами птицы;
 
А звери из лесов сбегаются смотреть,
 
Как будет Океан, и жарко ли, гореть.
 
И даже, говорят, на слух молвы крылатой 
 
       Охотники таскаться по пирам 
 
Из первых с ложками явились к берегам,
 
       Чтоб похлебать ухи такой богатой,
 
Какой-де откупщик и самый тороватый 
 
       Не давывал секретарям.
 
Толпятся: чуду всяк заранее дивится,
 
Молчит и, на море глаза уставя, ждет;
 
       Лишь изредка иной шепнет:
 
«Вот закипит, вот тотчас загорится!»
 
       Не тут-то: море не горит.
 
       Кипит ли хоть?— и не кипит.
 
И чем же кончились затеи величавы?
 
Синица со стыдом всвояси уплыла;
 
       Наделала Синица славы,
 
                 А море не зажгла.
 
 
 
       Примолвить к речи здесь годится, 
 
Но ничьего не трогая лица:
 
       Что делом, не сведя конца,
 
       Не надобно хвалиться.