Русская басня

МАРТЫШКА И ОЧКИ
 
 
Мартышка к старости слаба глазами стала;
 
             А у людей она слыхала,
 
       Что это зло еще не так большой руки: 
 
             Лишь стоит завести Очки.
 
Очков с полдюжины себе она достала;
 
             Вертит Очками так и сяк:
 
То к темю их прижмет, то их на хвост нанижет, 
 
       То их понюхает, то их полижет;
 
             Очки не действуют никак.
 
«Тьфу, пропасть!— говорит она,— и тот дурак, 
 
             Кто слушает людских всех врак:
 
             Всё про Очки лишь мне налгали;
 
             А проку нá волос нет в них». 
 
       Мартышка тут с досады и с печали 
 
       О камень так хватила их,
 
             Что только брызги засверкали.
 
 
 
       К несчастью, то ж бывает у людей:
 
Как ни полезна вещь,— цены не зная ей, 
 
Невежда про нее свой толк все к худу клонит;
 
       А ежели невежда познатней,
 
             Так он ее еще и гонит.
 
 
ТРОЕЖЕНЕЦ
 
 
                 Какой-то греховодник 
 
Женился от живой жены еще на двух.
 
                 Лишь до Царя о том донесся слух 
 
                 (А Царь был строг и не охотник 
 
                 Таким соблазнам потакать),
 
Он Многоженца вмиг велел под суд отдать 
 
И выдумать ему такое наказанье,
 
                 Чтоб в страх привесть народ,
 
И покуситься бы никто не мог вперед
 
                 На столь большое злодеянье:
 
       «А коль увижу-де, что казнь ему мала, 
 
Повешу тут же всех судей вокруг стола». 
 
                 Судьям худые шутки:
 
       В холодный пот кидает их боязнь.
 
                 Судьи толкуют трои сутки,
 
Какую б выдумать преступнику им казнь.
 
Их есть и тысячи; но опытами знают,
 
Что все они людей от зла не отучают.
 
Однако ж наконец их надоумил бог.
 
Преступник призван в суд для объявленья 
 
                       Судейского решенья,
 
                 Которым, с общего сужденья, 
 
Приговорили: жен отдать ему всех трех.
 
                 Народ суду такому изумился 
 
И ждал, что Царь велит повесить всех судей;
 
                 Но не прошло четырех дней,
 
                 Как троеженец удавился;
 
И этот приговор такой наделал страх,
 
       Что с той поры на трех женах 
 
       Никто в том царстве не женился.
 
 
ЛЯГУШКИ, ПРОСЯЩИЕ ЦАРЯ
 
 
             Лягушкам стало не угодно 
 
             Правление народно,
 
И показалось им совсем не благородно 
 
      Без службы и на воле жить.
 
             Чтоб горю пособить,
 
      То стали у богов Царя они просить.
 
Хоть слушать всякий вздор богам бы и не сродно, 
 
На сей, однако ж, раз послушал их Зевес:
 
Дал им Царя. Летит к ним с шумом Царь с небес, 
 
             И плотно так он треснулся на царство,
 
Что ходенем пошло трясинно государство:
 
             Со всех Лягушки ног 
 
             В испуге пометались,
 
      Кто как успел, куда кто мог,
 
И шепотом Царю по кельям дивовались.
 
И подлинно, что Царь на диво был им дан!
 
             Не суетлив, не вертопрашен,
 
          Степенен, молчалив и важен;
 
             Дородством, ростом великан,
 
      Ну, посмотреть, так это чудо!
 
                     Одно в Царе лишь было худо:
 
      Царь этот был осиновый чурбан.
 
Сначала, чтя его особу превысоку,
 
Не смеет подступить из подданных никто:
 
Со страхом на него глядят они, и то 
 
Украдкой, издали, сквозь аир и осоку;
 
             Но так как в свете чуда нет,
 
      К которому б не пригляделся свет,
 
То и они сперва от страху отдохнули,
 
Потом к Царю подползть с предáнностью дерзнули:
 
             Сперва перед Царем ничком;
 
А там, кто посмелей, дай сесть к нему бочком;
 
      Дай попытаться сесть с ним рядом;
 
А там, которые еще поудалей,
 
             К царю садятся уж и задом.
 
      Царь терпит все по милости своей.
 
Немного погодя, посмотришь, кто захочет,
 
             Тот на него и вскочит.
 
В три дня наскучило с таким Царем житье.
 
             Лягушки новое челобитье,
 
Чтоб им Юпитер в их болотную державу 
 
             Дал подлинно Царя на славу!
 
             Молитвам теплым их внемля,
 
Послал Юпитер к ним на царство Журавля.
 
Царь этот не чурбан, совсем иного нраву:
 
Не любит баловать народа своего;
 
Он виноватых ест! а на суде его 
 
             Нет правых никого;
 
             Зато уж у него,
 
Чтó завтрак, чтó обед, чтó ужин, то расправа.
 
             На жителей болот 
 
             Приходит черный год.
 
В Лягушках каждый день великий недочет.
 
С утра до вечера их Царь по царству ходит 
 
      И всякого, кого ни встретит он,
 
      Тотчас засудит и — проглотит.
 
Вот пуще прежнего и кваканье и стон,
 
             Чтоб им Юпитер снова 
 
             Пожаловал Царя иного;
 
Что нынешний их Царь глотает их, как мух;
 
Что даже им нельзя (как это ни ужасно!)
 
Ни носа выставить, ни квакнуть безопасно;
 
Что, наконец, их Царь тошнее им засух.
 
«Почтó ж вы прежде жить счастливо не умели?
 
Не мне ль, безумные,— вещал им с неба глас,— 
 
                     Покоя не было от вас?
 
Не вы ли о Царе мне уши прошумели?
 
Вам дан был Царь? — так тот был слишком тих;
 
             Вы взбунтовались в вашей луже, 
 
Другой вам дан — так этот очень лих;
 
Живите ж с ним, чтоб не было вам хуже!»