Русская басня

КРЕСТЬЯНИН И ЛИСИЦА
 
 
«Скажи мне, кумушка, что у тебя за страсть 
 
                        Кур красть? —
 
Крестьянин говорил Лисице, встретясь с нею.—
 
             Я, право, о тебе жалею!
 
             Послушай, мы теперь вдвоем,
 
Я правду всю скажу: ведь в ремесле твоем 
 
             Ни на волос добра не видно.
 
Не говоря уже, что красть и грех, и стыдно,
 
             И что бранит тебя весь свет,
 
                    Да дня такого нет,
 
Чтоб не боялась ты за ужин иль обед 
 
             В курятнике оставить шкуры!
 
             Ну, стоят ли того все куры?»
 
             «Кому такая жизнь сносна? —
 
                    Лисица отвечает.—
 
Меня так все в ней столько огорчает,
 
             Что даже мне и пища не вкусна.
 
Когда б ты знал, как я в душе честна!
 
      Да что же делать? Нужда, дети;
 
Притом же иногда, голубчик кум,
 
             И то приходит в ум,
 
Что я ли воровством одна живу на свете?
 
Хоть этот промысел мне точно острый нож».
 
                  «Ну, что ж? —
 
Крестьянин говорит.— Коль вправду ты не лжешь, 
 
             Я от греха тебя избавлю 
 
             И честный хлеб тебе доставлю;
 
Наймись курятник мой от лис ты охранять:
 
Кому, как не Лисе, все лисьи плутни знать?
 
      Зато ни в чем не будешь ты нуждаться 
 
И станешь у меня как в масле сыр кататься».
 
             Торг слажен; и с того ж часá 
 
             Вступила в караул Лиса.
 
Пошло у мужика житье Лисе привольно;
 
      Мужик богат, всего Лисе довольно;
 
             Лисица стала и сытей,
 
             Лисица стала и жирней,
 
      Но все не сделалась честней:
 
Некраденый кусок приелся скоро ей;
 
      И кумушка тем службу повершила,
 
             Что, выбрав ночку потемней,
 
      У куманька всех кур передушила.
 
 
 
      В ком есть и совесть и закон,
 
      Тот не украдет, не обманет,
 
      В какой бы нужде ни был он;
 
      А вору дай хоть миллион —
 
      Он воровать не перестанет.
 
 
ГУСИ
 
 
             Предлинной хворостиной 
 
Мужик Гусей гнал в город продавать;
 
      И, правду истинну сказать,
 
Не очень вежливо честил свой гурт гусиный: 
 
На барыши спешил к базарному он дню 
 
      (А где до прибыли коснется,
 
Не только там гусям, и людям достается).
 
             Я мужика и не виню;
 
Но Гуси иначе об этом толковали
 
      И, встретяся с прохожим на пути,
 
             Вот как на мужика пеняли:
 
«Где можно нас, Гусей, несчастнее найти?
 
             Мужик так нами помыкает 
 
И нас, как будто бы простых Гусей, гоняет;
 
      А этого не смыслит неуч сей,
 
             Что он обязан нам почтеньем;
 
Что мы свой знатный род ведем от тех Гусей,
 
Которым некогда был должен Рим спасеньем:
 
Там даже праздники им в честь учреждены!»
 
      «А вы хотите быть за что отличены?»
 
Спросил прохожий их. — «Да наши предки...» — «Знаю. 
 
             И все читал; но ведать я желаю,
 
             Вы сколько пользы принесли?» —
 
             «Да наши предки Рим спасли!» —
 
      «Все так, да вы что сделали такое?»
 
«Мы? Ничего!» — «Так что ж и доброго в вас есть? 
 
             Оставьте предков вы в покое:
 
             Им поделом была и честь;
 
      А вы, друзья, лишь годны на жаркое».
 
 
 
Баснь эту можно бы и боле пояснить — 
 
             Да чтоб гусей не раздразнить.
 
 
СВИНЬЯ
 
 
 
Свинья на барский двор когда-то затесалась; 
 
Вокруг конюшен там и кухонь наслонялась;
 
   В сору, в навозе извалялась,
 
В помоях по уши досыта накупалась,
 
             И из гостей домой 
 
             Пришла свинья свиньей.
 
«Ну, что ж, Хавронья, там ты видела такого? — 
 
             Свинью спросил пастух.—
 
             Ведь ѝдет слух,
 
Что всё у богачей лишь бисер да жемчýг;
 
А в доме так одно богатее другого?»
 
Хавронья хрюкает: «Ну, право, порют вздор.
 
   Я не приметила богатства никакого; 
 
   Все только лишь навоз да сор;
 
   А кажется, уж, не жалея рыла,
 
             Я там изрыла 
 
   Весь задний двор».
 
 
 
Не дай бог никого сравненьем мне обидеть! 
 
Но как же критика Хавроньей не назвать, 
 
   Который, что ни станет разбирать,
 
   Имеет дар одно худое видеть?
 
 
МУХА И ДОРОЖНЫЕ
 
 
В июле, в самый зной, в полуденную пору, 
 
              Сыпучими песками, в гору,
 
              С поклажей и с семьей дворян, 
 
                 Четверкою рыдван 
 
                        Тащился.
 
Коми измучились, и кучер как ни бился,
 
      Пришло хоть стать. Слезает с козел он.
 
              И лошадей, мучитель,
 
С лакеем в два кнута тиранит с двух сторон:
 
А легче нет. Ползут из колымаги вон 
 
Боярин, барыня, их девка, сын, учитель.
 
      Но, знать, рыдван был плотно нагружен, 
 
      Что лошади, хотя его тронули,
 
Но в гору по песку едва-едва тянули.
 
Случись тут Мухе быть. Как горю не помочь? 
 
Вступилась: ну жужжать во всю мушину мочь; 
 
              Вокруг повозки суетится:
 
      То над носом юлит у коренной,
 
              То лоб укусит пристяжной,
 
То вместо кучера на козлы вдруг садится 
 
                  Или, оставя лошадей,
 
И вдоль и поперек шныряет меж людей;
 
Ну, словно откупщик на ярмарке, хлопочет 
 
              И только плачется на то,
 
                 Что ей ни в чем никто 
 
                 Никак помочь не хочет,
 
Гуторя слуги вздор, плетутся вслед шажком; 
 
Учитель с барыней шушукают тишком;
 
Сам барин, позабыв, как он к порядку нужен, 
 
Ушел с служанкой в бор искать грибов на ужин; 
 
И Муха всем жужжит, что только лишь она 
 
              О всем заботится одна.
 
Меж тем лошадушки, шаг зá шаг, понемногу 
 
      Втащилися на ровную дорогу.
 
«Ну,— Муха говорит,— теперя слава богу! 
 
Садитесь по местам, и добрый всем вам путь;
 
              А мне уж дайте отдохнуть:
 
              Меня насилу крылья носят».
 
 
 
      Куда людей на свете много есть,
 
      Которые везде хотят себя приплесть 
 
      И любят хлопотать, где их совсем не просят.