Глаза цвета Индиго (ЛП)

Индиго стала каждым моим глотком воздуха, каждой улыбкой на моем лице и каждым биением моего сердца. Она стала каждым моим днем.
Обнимая ее одной рукой, я раздеваюсь, затем медленно стаскиваю с нее одежду и бросаю ее в корзину. Она бормочет при каждом резком движении, но остается сонной.
Я поднимаю ее в ванну, стараясь не упасть, и опускаюсь позади нее, чтобы она оказалась между моих ног.
Пока я мою и массирую кожу ее головы, она практически мурлычет от счастья, а мое сердце гулко бьется в груди. Оно кажется полным, и как бы мне ни хотелось найти этому лучшее объяснение, я не могу. Я чувствую себя умиротворенным. Счастливым.
И теперь я знаю: что бы ни случилось между мной и Индиго, без нее я никогда не буду прежним. Мне нравится думать, что каждый опыт ведет нас куда-то. Я просто надеюсь, что этот принесет мне настоящую любовь, о которой всегда говорит моя мама.
После того, как я понял, что то, что у меня было с Эвой, никогда не было любовью, я думал, что невозможно испытывать такие сильные чувства к кому-то. Однако, видя Индиго такой, мирно спящей в моих объятиях, мое сердце бьется быстрее, чем когда-либо. Если это она, я не буду злиться на Вселенную за это.
  
Глава 34
 
Индиго
Крик пронизывает ночь, заставляя мое сердце биться так быстро, что оно чуть не вылетает из груди. Я сажусь, пытаясь приспособить глаза к темноте. К тому времени, как мое зрение адаптируется, Элиас уже стоит у двери спальни и дергает ее.
Я следую за ним как в тумане, ударяясь головой о стену по пути, мои ноги шатаются. Он идет прямо к комнате Оливии, и мой мозг начинает работать.
Дерьмо. Оливия. Кричала она.
Это пробуждает меня, как ведро ледяной воды на голову. Мой разум не успевает за сценариями, которые я начинаю представлять. Элиас с громким стуком распахивает дверь и включает свет.
Я вижу, как его обнаженная спина расслабляется, когда он облегченно вздыхает. Мы входим в комнату, и напряжение в моих плечах ослабевает, когда я вижу Оливию в постели.
Он садится рядом с ней, а я наклоняюсь и смахиваю волосы с ее потного лба.
— Все хорошо, — шепчет он, беря ее руку в свою, пока она продолжает бормотать во сне. — Все хорошо, — повторяет он, но что-то заставляет меня думать, что он успокаивает себя, а не ее. — Когда она была маленькой, ей часто снились кошмары. — Он говорит тихо. — Особенно после просмотра фильмов ужасов. Ей не разрешали, но она все равно находила способ смотреть их.
Элиас улыбается при воспоминании, а я не перестаю ласкать ее. Она напугала меня до смерти.
— Мне и сейчас снятся кошмары, — пожимаю я плечами, сама не зная, почему говорю это.
Он переводит взгляд со своей сестры на меня.
— От просмотра фильмов ужасов? — шутит он, и я киваю.
— Да. Единственная разница в том, что они были настоящими.
В его взгляде сквозит боль, как будто то, что я сказала, — чушь, как будто я из совершенно другого мира. Это не так. Это моя реальность.
— Когда они прекратились? — спрашивает он, наклонившись, чтобы поцеловать сестру в голову.
Теперь она спокойна. Наверное, избавилась от монстра, который на нее нападал. Я чмокаю ее в лоб, и мы выходим из ее комнаты. Я отвечаю ему только после того, как он захлопывает дверь.
— После того, как я начала принимать снотворное.
Я уверена, он заметил, что я принимаю их каждый вечер перед сном.
Он кивает, сглатывая.
— Ты устала?
— Уже нет, — ухмыляюсь я, как и он. Мурашки покрывают мою кожу при воспоминании о том, как мы закончили ночь.
Мне было приятно, что он находится в моей власти. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой сильной. Его было слишком много и недостаточно одновременно.
Он отличается от тех, кто был у меня раньше. Их было не так много. Всего пара, но ни один из них не заставил меня кончить. А Элиас сделал это через одежду, меньше чем за минуту.
 
А другие парни были… слишком простыми. Я жила с мыслью, что все преувеличивают, когда речь идет о сексуальном опыте. Оказалось, что это не так, и я люблю секс.
Он указывает пальцем на диван, и я сажусь на него. Элиас делает себе кофе, затем садится рядом со мной. Часы над телевизором показывают шесть тридцать утра. Нет смысла спать сейчас. Ему все равно через два часа вставать на работу, и он разбудит меня своим шумом. Клянусь, он делает это специально, чтобы я стала утренним человеком.
— Могу я спросить, что их вызвало? — говорит Элиас, беря меня за руку и укладывая меня так, чтобы моя голова лежала на его ногах. — Кошмары, я имею в виду.
Я вытягиваю ноги и смотрю ему прямо в глаза.
— Моя мама делала со мной много дерьма, и никто никогда ее не останавливал.
Информация, похоже, удовлетворяет его, и я благодарна ему за то, что он не подталкивает меня к тому, чтобы рассказать больше, но впервые в жизни я чувствую, что если скажу это вслух, то освобожусь навсегда.
— Когда я была ребенком, я так ее любила. Я продолжала это делать, даже когда она шлепала меня из-за плохой оценки в школе или когда она дергала меня за волосы, потому что я что-то уронила, — горько смеюсь я. — Потом она стала использовать вместо ладони туфлю, и вскоре она заменила туфлю на весло.
— Мне так жаль, Индиго, — шепчет он, его рука играет с моими волосами.
Я киваю в знак согласия, зная, что Элиас Мэдден не болтает просто так. Он действительно серьезен.
Я продолжаю:
— Мой отец всегда отворачивался, когда видел на мне синяки. Он говорил: «Если твоя мама или я говорим, что дождь идет от земли до неба, значит, так оно и есть». Это все, что он мне говорил. Поэтому я скрывала следы длинными джинсами, даже летом. Это ничего не изменило, даже если бы я попыталась. Думаю, мне было семнадцать, или близко к этому, когда она зашла слишком далеко. Я разговаривала с одним парнем, Трэвисом, и она сказала мне положить трубку. Я не положила. Она снова хотела ударить меня, и мне это надоело, поэтому я встала и ушла от нее. Короче говоря, она полностью вышла из себя. Я попыталась убежать наверх, и это как-то привело к тому, что она била меня головой об пол до крови.
Элиас резко вдыхает и перестает гладить меня.
— Когда я посмотрела на себя в зеркало на следующий день, мои глаза были фиолетовыми, губы в синяках, а волосы прилипли к голове от запекшейся крови. На всякий случай я сфотографировалась. — С моих губ снова срывается обиженный смех.
— Как ты не убила их во сне? — спрашивает он, тяжело дыша.
Я чувствую его взгляд на себе, но больше не могу смотреть ему в глаза.
— Я пригрозила им, что сделаю это публично, поделюсь своей утренней фотографией и несколькими сообщениями от мамы.
— Они купились?
— Сначала нет, — качаю я головой, — но они быстро научились не недооценивать меня, когда в дверь постучался журналист с просьбой об интервью.
— Это было невероятно умно для семнадцатилетнего подростка.
Нормальные люди оценили бы этот комплимент. Но не я. Я должна была быть умной, а это чертовски больно, когда приходится так быстро взрослеть.
— Итак, они составили контракт с адвокатом и прочей хренью. Я бы получила дом моей бабушки и пятьдесят тысяч в месяц, просто чтобы поддерживать видимость семьи.
— И ты согласилась, — заявляет он, больше для себя, чем для меня.
— Да. Утечка всего ничего не дала бы мне в долгосрочной перспективе, к тому же мне было семнадцать.
Он кивает, глубоко задумавшись. Меня пугает, когда молчание затягивается на минуту или две. Я начинаю беспокоиться о том, что он скажет дальше. Мне важен он и его мнение.
— Если хочешь бежать, сделай это сейчас, — шучу я, но не совсем. Внутри я в бешенстве.
Он все еще молчит, пока я набираюсь смелости и смотрю на него. В его глазах слезы. Ему больно за меня. За нее. За девочку, которая прошла через все это, хотя все, чего она хотела, это быть обычным ребенком.