Жена без срока годности (СИ)

— Плохо, когда без разницы, — продолжала я держать контакт глазами. — Мне вот тоже без разницы, что ты будешь делать год, два и все то время, которое тебе там кукушка накукушит… Почему я должна слышать твои просьбы, когда ты игнорируешь мои?
— Про ребенка?
— Да, и про него тоже. Давай мне развод или… Прописывай меня и бери ребенка.
— Всех троих?
— У тебя в машине бутылка вина, говоришь? — сказала я, почти перебив, точно театральную затрещину дала.
Или наоборот получила. Тут уж с какой стороны на наш трагикомичный диалог смотреть. Или даже монолог. Два, два самостоятельных произведения, две отдельно прожитые жизни. Две жизненные линии, точно потрепанные шнурки. И даже не в стакане. Родители дома — кто еще помнит такое выражение из нашей юности? Мы не использовали его. Родителей, как таковых, не было у обоих, вот и не стали мы “родителями дома”, шнурками в стакане… Встретились в чужом доме, как чужие. Абсолютно.
— Без полбанки не разберешься… — добавила, встретив в ответ молчание.
— Ты же не пьешь французское? — улыбнулся Андрей.
— Бордо? Только от него крышу сносит вечером, а на утро башка трещит.
— Дешевое берешь, значит.
— От твоего крышу не снесет?
— А хочется?
— Вот что сидишь? Говорю же, принеси вина! — уже смеялась я.
— Я не мальчик, чтобы попасться на твою уловку. Такую простую. Я же сказал — не уйду.
Еще и в воздухе указательным пальцем вывел каждую букву своей фразы, повторяя ее губами, точно под фонеру. Хотелось указать, куда ему идти, хотя бы пальцем — но вместо этого я повторила просьбу:
— Принеси вина. Я уже четвертый день не пью. Самолетный вариант как-то совсем не зашел. Обещаю, дверь не закрою…
Моим обещаниям не поверили — не встали. Даже наоборот: взял и вцепился в стол железной хваткой — пальцы у него не дрожали, это у меня дергалось веко.
— Андрей, зачем ты все усложняешь?
— Ты про вино?
Не хмыкнул, серьезно так спросил, точно вопрос по бизнесу задавал. Так и есть — бизнес, ничего личного.
— Про ребенка. Ты ведь взрослый, ты ведь понимаешь, что нет ничего ценнее жизни ребенка. Понимаешь? Моя подруга — единственный шанс для этой девочки выжить. Ну какое право ты имеешь ей его не дать?
— А брат и сестра вашей девочки не в счет? Какой у них шанс найти семью? Чуть больше нуля? Особенно у мальчика. Почему о них ты не думаешь? Или твоя жалость — избирательна? Или в своей жалости ты способна быть только посредником, но никак не исполнителем? Я предложил тебе взять детей. Что ж ты такая жестокая? Комфорт дороже, так?
— Двойные стандарты у тебя. А дальше твои проблемы — забыл свои слова?
— Так ты же лучше меня. Ты каждым словом пытаешься это доказать. Ну так — будь лучше меня и дальше. Я дам тебе денег, а ты возьмешь няню, о которой мечтала. Тебе, кроме паспорта, чтобы спасти этих детей, ничего не надо.
— И кольца на палец, да? А к кольцу тебя в придачу? И все это на трезвую голову? Неси вино, говорю. Глухой? Совсем глухой?
— Я не юродствую. Я тебе серьезно говорю — бери детей, спасай мир. Мне их взять не с кем, у меня никого нет.
— А если это твоя дочь, ну если подумать? Почему у тебя ничего не екает?
— Не знаю, — теперь Андрей сцепил руки перед собой. — Перегорело что-то. Предохранитель, а таких больше не производят, заменить нечем и некем. Мне было безумно обидно потерять сына, но я проглотил обиду, не подавился. Но решил — больше никогда: ни детей, ни жен.
— Так почему не позвонил? — теперь и я сцепила руки перед собой.
— Один раз в году встреча? Только рану бередить, не думала? Или ты про деньги? Я примерно представлял уровень твоей зарплаты и его… Что, мне к вам с деньгами лезть? Ты бы меня послала — я тебя знаю. Но сейчас верну долг. Леше не нужно, говоришь, так бери на других детей.
— Индульгенцию покупаешь? — повторила я в который раз одну и ту же мысль.
— Нет… Мы тут сидим, перекидываем детские судьбу, точно мячик. По идее с нашим доходом, мы десять детей могли бы взять — всяко лучшее будущее им обеспечили бы, чем может дать детдом. Но ты не спасешь никого, потому что в этом уравнении есть я — а тебе комфорт дороже. Ты мне тогда Тургенева в пример ставила? Про холодные простыни что-то: типа любовь любовью, а спокойствие дороже. Вот что тебе дороже сейчас: жизни троих брошенных детей или поход с бывшим в Венскую оперу? Ну и кто ты после этого? — добавил тут же, не оставив мне паузы для возможного ответа.
 
— Всех не спасешь, — повторила я слова Веры. — Еще нарожают.
— Тогда зачем ты подарки покупала? Зачем все это? Любовь за деньги не купишь. Уж я точно это знаю.
— А сейчас за что ты ее покупаешь? — чуть ли не выплюнула я,
Пусть до него и не долетело, но на губах точно проступила пена.
— Не покупаю. Я не жду от тебя любови. Никакой. Ее и не было с твоей стороны изначально. Была бы, ты не вышла бы снова замуж меньше чем за год…
— За два…
Но Андрей будто не слышал меня:
— Я ищу компанию, — говорил, точно робот. — У меня другого шанса не сдохнуть в одиночестве не будет. Я не имею права заводить сейчас ни с кем семью. Тем более — детей.
— Ты говоришь как раз про детей, — поджала я губы.
— Про уже существующих. Ты обеспечишь их школой и путевкой в жизнь на мои деньги и без меня. У тебя получится. Большой опыт.
— Пытаешься на совесть давить? На чужую. Своей, должно быть, не осталось. А ведь была, Андрей, была. Списывать тебе с меня было стыдно.
— Думаешь?
— Я уже не знаю, что думать. Принеси вина. Пожалуйста.
 Глава 23. Открытая дверь 
— Пожалуйста, не закрывай дверь.
Андрей наконец поднялся, и мой взгляд поднялся следом за ним, потому что прилип к его напряженному лицу. Хоть бы не улыбался, а то эти попытки напоминают натягивание детской резиновой маски на взрослую морду. Пусть лучше она остается кирпичом — меньше сил потребуется, чтобы разгадать его мысли. Не врет же — снова приперся ко мне, потому что дома плохо. Сначала от матери сбежал, теперь от бабы… И от меня уйдет — как тот колобок, я же не стану для него Лисой. Я такое не ем, я на анти-дебилойдной диете… Может, Романна права — избавилась от двух дебилов и должна сплясать канкан на их костях, а не вешать в шкаф на отдельные вешалки вперемежку со своими майками.
Я не встала со стула, чтобы хотя бы прикрыть дверь. Через минуту ноги замерзли, и холодок начал подниматься к вискам, которые я сжала пальцами. Ну как у нее получается так легко отстегивать поводки и выбрасывать впившиеся в шею ошейники? Ничего не болит? Потому что болеть нечему или у нее есть лекарство от проблем с сердцем, капли датского короля… Как у нее получается приглашать в дом нового мужа мужа старого? Как она сумела остаться с отцом дочери в дружеских отношениях, как? Почему у меня все по-идиотски: либо врозь, либо снова на шее? Зачем я вышла замуж за Сунила? Почему не оставила просто в любовниках? Мы же все равно делили все счета, так почему я не в силах воспринимать его просто как соседа, который съехал, а не мужика, который от меня съебался… Другого слова нет — Романна права. Пожил один — не понравилось. Один был один двадцать лет, другой — всего год, но какая в сущности разница?
— У тебя все хорошо? — услышала я минут через пять.
И перед моим взглядом снова предстало знакомое лицо, словно Андрей никуда не уходил. На двадцать лет не пропадал. Это я пропала в непонятном мире, в непонятных отношениях — была на заработках, сказать проще…
— Не видишь? — не опустила и не подняла я глаз, не убрала одеревеневшие пальцы от ушей.
Уши не горели — мне не было стыдно ни за что, ни за одну минуту нашей с Андреем общей жизни и жизни порознь.
— Голова болит?
Вместо ответа я прикрыла глаза.
— Давай за коньяком в таком случае сгоняю.
— А каком таком случае? — открыла я глаза. — Налей мне вина и сядь.
Захотелось закончить фразу в рифму, и я это сделала совсем шепотом. В мате нет ничего страшного или предосудительного: молчание и кирпич вместо лица куда страшнее.