Жена без срока годности (СИ)

— Экономишь на мне? — подняла я взгляд выше бокала, наполненного лишь наполовину.
Не взяла его из рук Андрея, поэтому он вернулся к раковине, у которой осталась едва початая бутылка.
— Столько хватит?
Долил не до кантика, но больше ста миллилитров точно. Я сделала глоток — без тоста, пустых слов было сказано довольно много, горьких в массе своей, портить ими вино не хотелось. Терпкое, густое, ароматное — такой должна быть жизнь, а мы ее вечно бодяжим. Мужчина должен быть коньяком — выдержанным, прозрачным и дорогим. Мне же одни дешевки достаются, а клеят на себя пять звездочек. Лицемеры!
А Лебедев действительно мерил мое лицо взглядом — недовольным. Не сказать, чтобы каким-то уж внимательным, изучающим. Отошел, сел на стул, ноги вытянул по направлению к кухне, скрестил ботинки. Блестят. Начистил. Но не все то золото…
— Вкусно?
— Не противно. Андрей, что ты от меня хочешь?
— Что я могу хотеть от тебя? Только тебя. Все остальное у меня есть.
— Зачем мне ты?
— Ради детей.
— Зачем мне дети?
— Это у тебя спросить надо… Не пробовала? Задавать сама себе наводящие вопросы?
— То есть ты детей не хочешь?
— Если это условие, чтобы получить тебя, смирюсь.
— Они не вещь.
— Сейчас они вещь, ты это знаешь. Если они собственной матери оказались не нужны…
— Я знаю ребенка, который собственному отцу оказался не нужен… Он не вещь.
Мы перебрасывались фразами в темпе пинг-понга, а сейчас Андрей пропустил мяч. Цок-цок-цок… Лебедев раза три приподнял ботинок и опустил ногу на кафель пола.
— Я объяснил тебе свой выбор, — изрек он наконец.
— Допустим, я его даже съела. Как ты представляешь себе свою жизнь со мной и с детьми? Я-то свою легко — я выхожу на работу семь дней в неделю. Потому что это нужно мне и моему родному сыну. Ты готов развозить этих детей по школам и прочим активитиз?
— Мы же не будем эти мелочи обсуждать…
— Отчего же! — я вернула на стол почти пустой бокал. В груди не жгло, во рту саднило. — Ты мне тут планы на три пятилетки предлагаешь построить. Девочке три года — да даже в восемнадцать, отправив ее в университет, я не буду чувствовать себя свободной от родительских обязанностей. Я сейчас это прохожу… И думаешь, эти дети будут говорить тебе спасибо за борщ и новые ботинки? Они будут ждать любви, обнимашек и семейного отдыха. Ты это понимаешь? Ты хоть немного представляешь себе, что такое растить детей? Ты только родить смог, остальное прошло мимо тебя…
— Я ничего не должен представлять. Это ты пришла ко мне с идеей об усыновлении. Я о таком варианте никогда не думал.
— Знаешь, даже независимой кошке мало того, чтобы хозяева насыпали ей вовремя корм. Ей нужно внимание. А ты говоришь про детей.
— Да не говорю я про детей! — повысил голос Андрей. — Это ты про них говоришь! Если тебе они не нужны, то мне — тем более!
— Тогда о чем нам с тобой вообще говорить! Налей мне еще! — это я ткнула ему в грудь бокалом, ничего другого под рукой не было, чтобы проверить, живое там в груди сердце или камень.
— Не надо напиваться, — сказал уже тогда, когда забрал бокал и поставил в раковину. — Мне твои трезвые истерики противны.
— Так какого хрена ты еще здесь? — кинула ему в спину.
— Потому что, когда ты молчишь, ты мне очень нравишься, — повернулся он ко мне лицом. — Мы можем не орать? Помолчать, подумать, пожить… Просто пожить вместе. Можем?
— А ты-то сам, как думаешь? — спросила я, не опустив взгляд, но опустив плечи. — После всего… Как это вообще возможно? Если нас ничего не держит подле друг друга… Уже ничего, давно ничего.
— Врешь…
Андрей сделал шаг и остановился, опустил глаза мне на руки, и я только сейчас заметила, что те в замке и выстукивают по краю стола битый ритм.
— Давно бы дверь закрыла. Давно бы на хуй послала. Не посылаешь — значит, держит что-то подле меня. Другого объяснения не вижу…
Еще одного шага я не заметила — смотрела в стол и увидела только ладонь, когда та прижала к холодному бездушному стеклу мои пальцы. Ледяные.
— Хватит… — сказала ему тихо, на поднятие тона не нашлось сил.
 
Меня будто сдули в этот момент — дернули за веревочку и пшик, шарик лопнул — была вся я да вышла. Не дышала, потом как выдохнула громко и попыталась освободиться от горячего колпака, но в итоге сжала его пальцы и замерла — таким странным и до боли знакомым показалось оно сейчас, это давно забытое ощущение. Прочувствовалось за секунды до дрожи в висках: я успела похолодеть и вспыхнуть за долю третьей секунды. Чертов недосып, противное французское пойло — язык защипало, зубы заскрежетали, в сердце что-то хрустнуло и отлетело в живот, больно кольнуло в боку. Пора на свалку…
А ведь месяц назад еще была полна жизни. Потом за перелистыванием фотоальбомов, вымачиванием колец в шампанском, доставанием из загашника бумаг о бракоразводном процессе я почувствовала себя старухой. Взбодрилась убойным количеством кофе и вот — одного бокала хватило, чтобы меня скрутило не по-детски и не по-взрослому, а просто так — по-дурацки.
— Ты давишь, — процедила я тихо сквозь сжатые зубы.
Боялась, что как на родах они начнут ни с того ни с сего стучать — ну, рожу я уже в нашем разговоре что-то достойное романа или так и останусь на уровне черновика? Брейнсторминга, брейнвошинга — промыла я себе мозг дорогим пойлом, промыла… И так ничего и не промямлила более-менее внятного…
— Так лучше?
Его пальцы разжались и сомкнулись на запястье, и пульс сразу скакнул на сто.
— Я не про пальцы…
Про них я не говорила, их я чувствовала — предательское тепло разлилось по телу. Это ты, вино, подействовало с опозданием? Или это ты — вина за… За то, что все так по-дурацки у нас получилось. Расстались не по-человечески и встретились, как два урода… А жили? Как дураки, что ли?
— Андрей, ты ведешь себя мерзко, не находишь?
— Я тебя не напоил. Ты что-то приняла до вина? Предупреди заранее…
— Не смешно.
— А я не смеюсь.
Еще скажи плачешь — плакала я. С чего вдруг разрыдалась — передоз Лебедевым, передоз… Я отвыкла, иммунитет исчез… Я сейчас не просто разревусь, я развалюсь на тысячу маленьких кусочков, невнятных Марин.
— Марина, ты чего?
Головы поднимать не пришлось. Он то ли присел у стола на корточки, то ли вообще встал подле моего стула на колени. Я бы могла его оттолкнуть, но в тот момент не захотела. В тот короткий, короче вспышки молнии, миг я его обняла — не руками, их мне было не поднять. А всей собой, ткнулась носом чуть ли не в спину, а грудью вжалась ему в плечо.
О чем плачу? Да не о нем скорее всего. О Суниле — я не плакала целый год, я держалась из-за дочери, а потом из-за работы, на которой хотела удержаться, чтобы получить все выплаты — даже когда менеджер, получив разнарядку сверху, пытался уговорить меня уйти по собственному желанию, я ответила мысленно — размечтался! Что я в своей жизни вообще делала по собственному желанию? Даже девственности лишилась по желанию Андрея, потому что в тот момент мне хотелось умереть из-за чертового гриппа и больше ничего…
— Хочешь выпить? — услышала я у самого уха, как когда-то давно совершенно другой вопрос: хочешь еще?
Да я спать тогда хотела — больше ничего.
— Напиться и забыться? — хмыкнула сейчас, вгрызаясь губами из-за такой запретной близости в нитки джемпера. — Бессонница машет крылами во тьме, не спится, не спится, не спиться бы мне… Помнишь, присказку чувака с энтропией?
— Помню другое из него: каждая новая связь понижает степень свободы…
Я так и не подняла рук, они плетьми висели вдоль карманов, пустых, в них не было платка, а нос был полон соплей. Но при этом мы с Андреем обнимались — его две руки заменяли все четыре по силе хватки.
— Выпить?
— Спать. Я жутко устала. Не могу больше…
— Пить? — дышал он мне в ухо.
— Воевать с тобой. Устала. Хочу спать.
— Со мной?
— Захлопни дверь, когда уйдешь…
— И оставить тебя одну в таком состоянии, чтобы ты через двадцать лет мне это припомнила? — хихикнул он совершенно глупо.