Нам здесь не место

Я спотыкаюсь.
— Давай, давай! — кричит Пульга.
Наконец Чико хватается за скобу, товарняк волочет его за собой, и его ноги оказываются близко, слишком близко к колесам. Пульга что-то орет ему, но я не слышу ничего, кроме рева и тяжелого дыхания стального зверя. Чико все-таки удается поставить одну ногу на нижнюю скобу, он подтягивается и карабкается наверх, как Пульга.
Товарняк набирает ход. Рюкзак за спиной мотается из стороны в сторону, мешая держать равновесие. Теперь мальчишки вместе смотрят на меня сверху, их лица то в фокусе, то нет, рты широко раскрыты в обращенном ко мне крике. Я припускаю изо всех сил, а поезд все норовит засосать под колеса мои ноги.
Я тянусь вперед, но не достаю до скобы.
Бегу все быстрее и снова тянусь к металлической скобе. На этот раз мне удается ее схватить, и внезапно я ощущаю всю мощь Ля Бестии, которая яростно сотрясает мое тело.
Подтягивая ногу на скобу, я боюсь, что, когда мне это удастся, зверь вцепится в другую ногу и сбросит меня под колеса.
«Пожалуйста, пожалуйста, Господи, пожалуйста, Боже, пожалуйста, пожалуйста…»
Я закрываю глаза, поднимаю другую ногу, ставлю ее на нижнюю скобу и с трудом подтягиваюсь. Потом поднимаюсь на вторую, третью, четвертую скобу и втискиваюсь между людьми на крыше вагона.
Мои друзья кричат от облегчения и восторга, обнимая сперва друг друга, а потом и меня. Я смеюсь, и их сияющие лица становятся еще счастливее. Круглые щеки Чико залиты ярким солнцем. А глаза Пульги, обычно серьезные, теперь сияют от счастья.
Поезд разогнался, и все, что вокруг него, кажется теперь размытым пятном. Люди внизу один за другим отстают, глядя вслед товарняку, который увозит все их надежды. Они понимают, что потерпели поражение и уже не смогут уехать.
Но мы смогли!
— Мы это сделали! — вопит Пульга, перекрывая шум поезда.
Чико обнимает его за плечи, поднимает голову к небу и испускает протяжный волчий вой. Пульга хохочет и тоже принимается выть.
Я знаю, что никогда не забуду эту картину. Не припомню даже, когда в последний раз я видела их такими счастливыми, такими свободными. И когда я в последний раз так замечательно себя чувствовала, не припомню тоже.
Все вокруг нас смеются, поднимая руки к небу. Вместе мы воем, курлычем и вопим, празднуя нашу победу. И когда нас так много и наши голоса звучат так дружно, их не заглушить даже поезду. Мы торжествуем.
Мы это сделали!
Мы не из тех, кто остался там, позади, прекратил бег и теперь вынужден дожидаться следующего поезда. Мы уже не те, что были прежде, когда раз за разом просыпались от притаившейся за окном опасности и ожидающей нас страшной участи.
Теперь мы бойцы. Мы те, кто осмелился рискнуть, когда почти не было шансов.
Мы сами определяем свою судьбу.
Поезд мчится все быстрее, и наши лица овевает горячий ветер. Нас нещадно жарит невозможно яркое солнце. Мы сидим, просунув пальцы в маленькие отверстия решеток на крыше вагона, и держимся изо всех сил.
И хотя мы по-прежнему боимся, хотя страх никуда не делся, это уже другой страх. Теперь он смешан пополам с надеждой, которая так нужна, когда ты мчишься навстречу неизвестному будущему.
  
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
 
El viaje 
 
Путешествие
   
Пульга
 
Думаю, прошло уже несколько часов с тех пор, как мы сели на поезд. Но я могу и ошибаться. У меня такое чувство, будто мы уехали из Барриоса уже несколько лет назад, хотя с тех пор прошло всего три дня. Мне стало казаться, что время сдвигается под моими ногами, прогибается и трескается, словно земля при землетрясении.
Волнение, которое все чувствовали, когда поезд только выехал из депо Арриаги, постепенно улеглось; с обеих сторон нас хлещут ветви деревьев, солнце жжет кожу. Я смотрю на привалившегося к Крошке Чико. Руки моих друзей переплетены. Крошка отвечает на мой взгляд, у нее усталые глаза, но она пытается улыбнуться.
От нестерпимой жары я тоже чувствую себя измотанным, но не разрешаю себе уснуть. Мое тело раскачивается под стук колес в ритме Ля Бестии. Неожиданно я вспоминаю, что пообещал себе сделать, когда окажусь на поезде. Я быстро тянусь к рюкзаку, расстегиваю молнию и нащупываю кассетный плеер с наушниками. Надев их, я включаю звук на полную мощность. Состав раскачивается, и я крепко держусь за решетку в крыше вагона. Густая зелень деревьев, залитая яростным солнцем, проносится мимо меня. Я нажимаю кнопку воспроизведения.
 
В ушах раздается короткий громкий стук — это захлопнулась дверь. Потом я слышу, как скрипит матрас, когда кто-то садится на него. А затем раздается голос моего отца: «О’кей, Консуэло, вот тебе следующая песня, я всегда ее любил, помнишь? Но теперь, когда я ее слышу, думаю о тебе и вижу, как ты танцуешь. Только ты как будто танцуешь во дворе у моей мамы, а вокруг много людей, и все это происходит на нашей свадьбе. Даже поверить не могу, что я взял и ляпнул такое! Ты понимаешь, что из-за тебя я начал вести разговоры о всяком банальном дерьме? Ха-ха, я прямо вижу, как ты улыбаешься. Но ты же выйдешь за меня, правда? Вот такое будущее мне видится, потому что я ужасно тебя люблю. Черт, ну вот опять банальности. Теперь ты наверняка смеешься. Ладно, наша свадьба будет на мамином дворе, мама пригласит всю родню и ансамбль. Музыканты сыграют эту песню, а мы с тобой, Консуэло, будем танцевать. Нас ждут хорошие времена. Долгие хорошие времена. А эта твоя боль… теперь ты можешь забыть о ней. Она осталась в прошлом. Ладно, так что espara ti, это для тебя».
Я включаю перемотку и снова слушаю всё с начала. Мои губы беззвучно произносят каждое слово из тех, что Хуан Эдуардо Ривера Гарсия записал так давно. Я сотни раз слушал эту кассету и выучил все отцовское послание. Я помню наизусть тексты всех песен и могу цитировать их по памяти.
Не знаю точно, как часто я всё это слушал с тех пор, как мама дала мне кассету. Она сказала тогда, что, хотя от мыслей о моем отце ей становится грустно, у меня все равно должно быть что-то от него. Только вот она боится, что от этой записи мне тоже станет грустно. «Я всегда старалась беречь тебя, Пульга, — объяснила она. — Но я хочу, чтобы ты узнал отца, пусть и совсем немного».
До сих пор вижу мамино лицо, когда она встала с моей кровати, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь, понимая, что теперь мне придется плакать, как никогда в жизни. Но еще она знала, что боль, которую я испытаю, принесет и радость.
Я снова перематываю кассету к началу. Влажный и густой ветер хлещет меня по лицу. Ля Бестия громко скрежещет, отзываясь на любые, даже самые незначительные изгибы путей. Возможно, с таким же металлическим скрежетом разбилась машина отца во время автокатастрофы, которая не только унесла его жизнь, но и разрушила мамино сердце и мое будущее.
«Не поддавайся эмоциям», — говорю я себе. Именно из-за эмоций я не слушал эту запись раньше — нужно было сосредоточиться на том, чтобы сесть на поезд. Но теперь я позволяю словам отца подпитывать мои мечты добраться до Калифорнии и стать там музыкантом, как он. «Не поддавайся эмоциям, — говорю я своему сердцу, которое именно сейчас наполнилось разнообразными чувствами. — Это просто небольшая передышка».
Я знаю, что мне не следует продолжать слушать кассету. Нам удалось забраться так далеко благодаря тому, что до сих пор я полагался на голову, а не на сердце. Нужно сосредоточиться на том, чтобы благополучно достигнуть цели нашего путешествия.
Но я вновь позволяю отцовскому голосу заполнить мое сознание, и хотя я знаю, что эти слова были обращены к маме задолго до моего рождения, все равно кажется, что он говорит и для меня тоже.
«Я вижу, как ты танцуешь».
А я вижу нас с отцом прыгающими под басы этих песен. Он такой молодой и крутой, его руки в татуировках тянутся ко мне. И все это могло бы быть в реальности, если бы только он не вышел в тот вечер из дому. Если бы он прожил достаточно долго, чтобы узнать о маминой беременности.