Нам здесь не место

«Ха-ха, я вижу, ты улыбаешься».
Я тоже вижу, как отец улыбается. Я часто разглядывал фотографию, на которой они с мамой вместе, и запомнил его улыбку. Я даже старался улыбаться как он. Иногда, кажется, у меня получалось, и когда мама замечала это, она терялась, отводила взгляд, и улыбка исчезала с ее лица.
«Такое вот будущее мне видится».
Интересно, какое будущее виделось ему на самом деле? Долгая жизнь, в которой они с мамой путешествуют на его машине по побережью Тихого океана? Блики солнца на поверхности воды? Представлял ли он тогда и меня, сидящего на заднем сиденье? Меня, своего будущего сына? Знал ли, что я буду скучать по нему, по возможности увидеть отца, которого у меня никогда не было? Он мог бы уберечь нас с мамой от всего этого, если бы не погиб. Почему он должен был погибнуть?
«Я ужасно тебя люблю».
Могли он любить и меня, хоть мы и никогда не встречались? Любить так же, как люблю его я?
«Твоя боль осталась в прошлом».
Я еду к своему будущему, в те места, где вырос отец. Но боль со мной, хоть она теперь и другая. Та, что была, осталась в прошлом, и вместе с ней — все, что я любил.
Я прослушиваю оставшуюся пленку. Отец говорит как гринго, как туристы и миссионеры, которые иногда приезжают в Барриос. Он спотыкается на испанских словах, как будто его язык отказывается произносить их правильно. Когда я первый раз услышал его, побежал в комнату к маме и спросил, почему она никогда не говорила мне об этом. Она засмеялась и ответила, что не задумывалась о таком. «Твой отец был мексиканцем, но родился и вырос в Калифорнии, — сказала она. — Поэтому он понимал испанский, но почти на нем не говорил. Его произношение казалось мне милым. Иногда я поддразнивала его из-за акцента».
«Может быть, ты не помнишь, но эту песню передавали по радио, когда я впервые тебя увидел, — говорит он по-испански и смеется. — Может, для тебя это был не особо важный миг, — бормочет он по-английски и снова переходит на испанский: — Но для меня это был, — новый смешок, — очень-очень приятный момент. Это один из моих любимых моментов. А ты… ты моя самая любимая. — Отец опять смеется и продолжает по-английски: — Черт, девочка моя, не могу поверить, что ты заставила меня сделать микстейпы! [17]»
И звуки гитары снова льются мне в уши.
Когда я впервые прослушал эту кассету, на следующий день остался в школе после занятий, чтобы перевести тексты. Мне пришлось обратиться к учительнице по английскому, чтобы она помогла мне разобрать слова, и уже по ним искать песни, названия альбомов и группы. На это ушло какое-то время, но мне казалось, будто я нахожу частички отца. Каждая песня помогала мне чуть лучше узнать его.
И сейчас, когда я еду по этим землям, мне кажется, что папа тут, со мной. Откуда-то я знаю, что эти края у него в крови. И у меня тоже.
Я слушаю песни со звонким, каким-то радостным звучанием гитары, словно утверждающим, что у океана можно просто расслабляться и наслаждаться солнцем, которое не убивает тебя. Это гитарное звучание, оно же совсем как Калифорния, размышляю я. Солнце там милостиво к американцам, оно целует их кожу, придавая ей нужный оттенок коричневого.
Не как здесь. Не как у нас.
Когда вы из этих краев, мир считает вас незначительными. Он думает, что вы муравьи. Блохи.
А американцы, думает мир, — боги.
Богом был мой отец.
И я тоже однажды стану богом.
Руки болят оттого, что приходится все время цепляться за решетку. Кто-то поднимается, и рядом со мной образуется место, чтобы прилечь возле Крошки, хотя бы ненадолго.
— Не давай мне заснуть, — шепчу я.
Она смотрит на меня сонными глазами, но кивает.
Я таращусь в небо, в это бесконечное небо, и врубаю звук плеера на всю катушку.
В голове всплывает образ матери, она одна в своей комнате. «Прости», — говорю я ей. Мое сердце содрогается, давая волю эмоциям, которые я так старался держать в узде.
«Не поддавайся эмоциям».
Я кладу руку на грудь в районе сердца, сильно нажимаю и не отпускаю, пока образ матери не выцветает, сменившись чернотой.
 
Я открываю глаза и вижу небо, окрашенное в багрово-оранжевые тона. Грохот поезда, кажется, становится все громче и громче. Я резко сажусь, понимая, что, должно быть, все-таки заснул. Внутри бушует паника — ведь именно так люди и погибают: засыпают, не осознавая этого, забыв, где они находятся.
Я перевожу взгляд на Крошку. Ее глаза закрыты. Чико рядом с ней тоже спит, свернувшись калачиком и по-прежнему держа ее за руку. И тут я замечаю мужчину, который обнимает за плечи женщину. Он смотрит на меня тяжелым взглядом: мол, не думай даже связываться со мной или с моей подружкой. Такой может меня легко прожевать и косточки выплюнуть.
Я открываю плеер и переворачиваю кассету.
«Esta aqui es muy buena [18], Консуэло. Чертовски круто, детка».
Я снова смотрю в небо, которое с каждой секундой полыхает все ярче, такое красивое, что под ним рассеиваются все сомнения и мысли о том, что мы можем не добраться до Штатов.
Мы едем к Икстепеку, и я полностью сосредотачиваюсь на насыщенном красном цвете, который там, в небесах, совсем не напоминает мне о крови. Я наблюдаю, как небо темнеет, переходит от багрянца к глубокому индиго.
Наблюдаю, как яркие цвета исчезают и ночь вступает в свои права.
  
Крошка
 
Черный бархат ночного неба усеян маленькими звездочками.
Мы притихли, сгорбились и жмемся друг к другу на ветру.
Нас так много, что каждый поворот, каждый легчайший толчок состава заставляет тех, кто сидит с краю, отодвигаться к центру, чтобы не упасть, и теснить остальных. Это происходит каждые несколько минут, и я ощущаю, как жмутся друг к другу тела, как учащается биение сердец.
Глядя в небо, Чико водит пальцем, мысленно соединяя звезды между собой. Он проделывает это снова и снова, пока мы с грохотом несемся вперед.
Поезд не сбавляет скорости. Мои руки и ноги ноют от долгого сидения и необходимости держаться за крышу вагона. Голова нестерпимо чешется, глаза жжет от резкого ветра, пыли и грязи.
Вагоны Ля Бестии слегка сдвигаются относительно Друг друга, состав извивается, визжит и воет, словно банши [19], и Чико крепче вцепляется в меня. Потом состав выравнивается и начинает убаюкивать нас, покачиваясь и ритмично стуча колесами о рельсы. Тогда Чико ослабляет свою хватку.
— С тобой все нормально?
Он кивает, но виду него ужасно напуганный. Глубоко вздохнув, он снова смотрит в небо и водит пальцем, соединяя звезды между собой. По-моему, загадывает желание на каждую из них.
Сама я загляделась на мелкую звездную пыль, а не на самые яркие или крупные светила. На те звездочки, до которых никому нет дела, которые не притягивают ничьих взглядов, на которые никто не загадывает желаний.
Если бы они могли их исполнять, о чем бы я попросила? С чего бы начала? Что изменила?
Может, начать надо прямо с момента рождения? Или с его места? С того, что я родилась девчонкой, а не парнем? Бедной, а не богатой? С того, что отец ушел и не вернулся? Или лучше, начинать с появления Рэя? С момента, когда я подняла голову к солнцу и Рэй меня увидел? Когда он залез ко мне в окно? Когда мой ребенок был всего лишь крошечным созвездием внутри меня? Когда я выбросилась Из автобуса, надеясь, что это оборвет чью-то жизнь, неважно, мою или младенца? Тогда стояла ужасная жара, поэтому я, возможно, была не в себе.
Мне даже в голову не пришло обратиться к Летиции. Да я и не думала ничего с собой сделать, пока не увидела, как мимо едет переполненный автобус с торчащими из окон руками пассажиров и давным-давно снятыми, чтобы можно было быстрее входить и выходить, дверьми.
Я хранила свою тайну полгода. Все эти полгода Рэй не переставал искать встреч со мной. В то утро он тоже нашел меня, когда я шла по рынку вдоль рядов с помидорами, зеленым перцем и баклажанами. Он улыбнулся своей ужасной улыбкой. Потом я увидела, как он поджидает меня у моего дома. Я не могла больше выносить его запаха. Он наполнял воздух, мою комнату, этот запах серы, гнили и зла, который преследовал меня с нашей самой первой встречи.