"Фантастика 2023-147. Книги 1-28 (СИ)
— Вы поедете несвязанными. Спуск с гор труден, и не тащить же вас на руках? Сами как-нибудь дотащитесь. Коней мы вам оставляем, а вот оружие — извините. Получите его в лагере Оролеса, как только выпадет черед биться со мной. По коням!
Спускаться с гор было не проще, чем забираться на них. Дороги не было, спуск разбегался тысячей троп, частенько обрывавшихся или заводивших в чащобу.
Пополудни сотня Луция, отправленная Оролесом за припасами, выбралась на прямой участок, пологий склон, заросший буками вразброс. Преторианцы и Тзана ехали в самой гуще отвратительных запахов и глумливых взглядов. Ехали, как по парковой аллее, а после дорога, вернее, направление запетляло между белых холмов, то опускаясь в овраги, занесенные снегом, то взбираясь на верхушки, увенчанные раскидистыми дубами и мелкими густоветвистыми грабами.
На стоянках преторианцев не связывали, но стерегли по всем правилам. Сергия эти меры предосторожности забавляли — им действительно было по дороге с этими латрункулами. А там видно будет.
Глава девятнадцатая,
в которой преторианцы живут по понятиям и «держат зону»
«Продотряд» латрункулов шел быстро, набитой тропой — снег слежался, укатанный ветром. Луций бы и шибче погонял подчиненных, да только ехали они не налегке — каждый вел за собой лошадь, навьюченную либо кожаными мешками с зерном, либо какой иной тарой — с брынзой, завернутой в сырые рогожи, с подкопченным мясом, мукой, с сыром, с соленой рыбой, с салом. Отдельно везли бурдюки с вином. Хорошо разжились разбойнички, пограбили — будь здоров!
Всадников было больше сотни. На каждом — широкие кожаные штаны, сшитые, словно по моде сороковых годов двадцатого века, рубахи из холста-ровнины с вышивками на косых воротах и безрукавки из козьих шкур мехом наружу. Обувка была разной — кто штаны свои в сапоги заправил, в длинные сапоги на толстых подошвах, прошитых смолеными нитками, а кто на степной манер — в войлочные башмаки с длинными ремнями, прикручивавшими штанины к голеням шестью оборотами до колена. У всех на головах плоские колпаки-подшлемники из меха.
Сзади к седлам приторочены плащи из бобровых или иных шкурок. С левого бока — мечи. Перевязь короткая, чтобы оружие не болталось, не путалось, когда придет нужда спрыгнуть с коня. Колчаны с тремя десятками стрел, два лука со спущенными тетивами — все это собрано в налучья на своих перевязях и приторочено к седлам. А круглые щиты — за спинами на длинных ремнях. Щиты крепкие, точенные из цельного вяза толщиной в три пальца, обиты грубой кожей бычьей хребтины, вываренной в воске. Края окованы железом, по полю набиты железные бляхи. Крепкие щиты, но тяжеловатые.
На стоянках латрункулы не доставали преторианцев — то ли опасались, то ли приказ имели — не трогать.
К вечеру второго дня пересекли по льду Хиерас, на четвертый вышли к берегу Пирета. Река лежала, как широкая дорога, белая и гладкая, и замерзшая суша от замерзшей воды отгораживалась лишь густой полосой тростника, торчащего из снега. И потянулась степь — бескрайняя и безрадостная Пустыня гетов, стерильно белая, стелящаяся за горизонт и словно отражающаяся в мутном зеркале неба сплошной блеклой гладью. И что такое сотня головорезов на просторах зимней степи? Несерьезные чаинки, оброненные в снег, заблудившиеся муравьишки. Но это, если глядеть с небес, равнодушно и вчуже, а вот Сергия со товарищи эти воинственные дяди обступали плотно, пялились, скалились, похохатывали, предвкушая скорое зрелище, отпускали плоские шуточки и сами же кисли от смеха, строили преторианцам рожи, делали вид, что вот-вот продырявят копьем, — и радостно ржали.
— Как мы им скрасили жизнь, — улыбнулся Искандер.
— Но до чего ж тупы, мама дорогая! — вздохнул Эдик. — Хотите загадку? Скачут два табуна — один везет, другой едет. Что это? Подсказку дать или сами догадаетесь?
— Один ты, что ли, такой умный? — проворчал Гефестай.
Тзана ехала и помалкивала — уж слишком много глаз следило за нею, глаз, налитых кровью и похотью. Оружие преторианцы сдали, рассталась с мечом и девушка, но кинжальчик в потайных ножнах она сберегла. Пока серьезной надобности в нем не случалось, но кто их знает, этих латрункулов, позабывших законы родных племен?
Солнца видно не было, тускло светился весь небосвод, и время можно было определить лишь весьма условно. Приблизительно после полудня на горизонте закурились серые дымы — это было первым предвестьем близости жилья. Латрункулы сразу оживились, а Луций обернулся к Сергию и сказал:
— Memento mori!
Лобанов холодно глянул на гладиатора — и отвернулся. Чанба горестно вздохнул.
— Что ж тут поделаешь, Луцик, — сказал он с нарочитой печалью, — все мы смертны… Главное, будь мужественным и стойко прими неизбежное. И не переживай ты так! Мы уже простили тебе все обиды, так что покойся с миром. Кстати! — воскликнул он, не обращая внимания на лицо Эльвия, искаженное злобой, и повернулся в седле к Сергию: — А ты в курсе, какое сегодня число?
— Канун январских календ! — осклабился Лобанов.
— С наступающим! Тзаночка, с новым годом тебя, с новым счастьем!
Подняв себе настроение, Чанба запел во весь голос по-русски:
— «Степь да степь круго-ом! Путь далек лежи-ит!»
— Не ори, — поморщился Искандер.
— Я не ору, — с достоинством ответил Чанба, — я пою!
— Чтобы петь, мало иметь голос, необходим еще и музыкальный слух.
— Он у меня абсолютный!
— Боюсь, тебя обманули — по твоим ушам, Эдуард, задумчиво прошлись три медведя.
— Молчи, зануда!
И Чанба снова завёл про ямщика. Латрункулы заслушались. Один из них, бородатый молодчик с бельмом на глазу, поинтересовался у Сергия на ломаном латинском:
— Обо что он делать пение?
— О глухая степь, — любезно ответил Лобанов. — Ехать такой, как ты, ехать, попадать в буран и замерзать на хрен.
— Ух ты… — сказал молодчик уважительно и вновь развесил уши.
По окончании сольного номера Сергий сказал:
— Эдик, у тебя тут поклонники появились.
Чанба подбоченился:
— А ты думал, я так просто пел? Не-е, я с умыслом!
— Пой, ласточка, пой…
Потянуло запахами — горящего кизяка, прогорклого масла, сырых кож и еще чего-то неприятно-кислого, неистребимым амбре запущенной общаги. Показались приземистые стены кошар, прорисовалась неровная линия глинобитных оград, увенчанных заостренными кольями. Кое-где на них красовались черепа, лошадиные и человечьи.
Первыми встречать «продотряд» выскочили громадные пастушьи псы, лохматые чудища, лающие хриплым басом. Они кидались к коням, пытаясь цапнуть за ноги, а те отбрыкивались. Всадники закричали на псов, вовсю работая плетками. Собаки отбежали, рыча и взлаивая.
Ворот у становища не было, как не было и общей стены, — это было хаотическое скопление нескольких лагерей, обнесенных оградами из кирпича-сырца. Кирпичи лепили из глины, в которую добавляли для крепости резаную солому и навоз.
Латрункулы проехали между двух стен влево, повернули направо, опять налево — и выехали из-за этих сырцовых кулис на захламленную площадь величиной с доброе футбольное поле. Площадь была как попало заставлена юртами и шатрами. «Свободным дакам» не из чего было строить избы, дерево в степи — великая редкость, и они приспособились — выкладывали невысокие стены из глины, а сверху натягивали кожаные шатры. Проще всего отличить жилище сармата от местожительства дака можно было по шестам — степняки поднимали на жердинах надувных драконов со свистульками, трепыхавшихся по ветру, или бунчуки с лошадиными хвостами, а даки задирали в небо волчьи морды с пучками выцветших ленточек.
Грязь между этими временными жилищами была непролазной, утоптанный снег давным-давно утратил первоначальный вид, окрасившись в коричневый и ядовито-желтый цвета. От кострищ тянулись угольно-черные тени, а вокруг больших плоских камней, блестящих жирной пленкой, была разбрызгана кровь. На одной из ноздреватых плит мужик в растерзанной дохе сек голову отчаянно блеющему ягненку — хряский удар топора обрубил истошное меканье, и парящая струя крови окатила камень.