Могучая крепость (ЛП)

Королевский Дворец, Город Менчир, Княжество Корисанд
— Итак, Корин, как ты думаешь, что всё это значит?
— Отец, если бы я знал это, я бы также умел читать мысли, предсказывать погоду, выбирать лошадь-победителя на скачках, и определять, куда делся мой левый носок, — ответил сэр Корин Гарвей, и граф Каменной Наковальни рассмеялся.
— Я думаю, вероятно, мы можем сделать как минимум несколько предположений, Ризел, — предложил сэр Терил Лектор. Граф Тартарян сидел на одном конце совещательного стола, чистя ногти кончиком перочинного ножа, удобно откинувшись назад и поставив каблуки сапог на сиденье кресла, обычно предназначенного графу Скалистого Холма. Сам Гарвей подозревал, что Тартарян выбрал именно это конкретное кресло не случайно.
— Ну, Терил, в таком случае, предполагай, — пригласил Каменная Наковальня.
— Во-первых, — сказал Тартарян. — Капитан Атравес попросил поговорить только с нами четырьмя, а не со всем Советом. Во-вторых, мы все знаем, насколько сейджин близок к Императору, и — если я не ошибаюсь — к Императрице тоже. В-третьих, архиепископ Мейкел не будет присутствовать.
Он сделал паузу, чтобы, подняв левую руку, полюбоваться своими ногтями, и Каменная Наковальня фыркнул.
— И что именно эти три соображения подсказывают твоему мощному интеллекту?
— Я очень сильно подозреваю, что добрый капитан собирается передать нам сообщение, — ответил Тартарян, глядя поверх руки на своего старого друга. — Учитывая отсутствие архиепископа, я бы также заподозрил, что это серьёзно светское послание. Возможно, это то, о чём Церковь не хочет знать.
— В таком случае, как ты думаешь, почему он так долго ждал, чтобы доставить его?
— С этим немного сложнее, — признался Тартарян. — С другой стороны, мы знаем, что они получают постоянный поток сообщений. Так что, скорее всего, он просто о нём не знал, пока Кайлеб не отправил ему депешу.
— За исключением того, милорд, — почтительно вставил сэр Чарльз Дойл со своего места рядом с Гарвеем, — что Кайлеб и Шарлиен отплыли в Теллесберг больше месяца назад. Это означает, что они сейчас в море, что немного затрудняет отправку любых сообщений сейджину Мерлину.
— Опрометчивые и импульсивные юнцы, указывающие на пробелы в логике старших, плохо кончают, — заметил Тартарян, ни к кому конкретно не обращаясь, и Дойл (который был не так уж сильно моложе графа) усмехнулся.
— Тем не менее, Терил, в его словах есть смысл, — сказал Каменная Наковальня.
— Конечно, есть. Если бы его не было, я бы просто уничтожил его смертоносной силой своей собственной логики и покончил с этим. Как бы то ни было, я вынужден признать, что понятия не имею, почему сейджин так долго ждал, чтобы обсудить это с нами, что бы это ни было. Ну вот! — Он начал работать над ногтями на другой руке. — Я признаю это. Я несовершенен.
— У меня просто сердце замерло, — едко сказал Каменная Наковальня, и настала очередь Гарвея рассмеяться.
Правда заключалась в том, что ни один из них понятия не имел, о чём хотел поговорить с ними капитан Атравес. За исключением, конечно, что Тартарян почти наверняка был прав насчёт того, от имени кого будет говорить сейджин. С другой стороны, атмосфера в совещательном зале была гораздо более спокойной и уверенной, чем всего несколько месяцев назад.
Гарвей всё ещё горько сожалел об убийстве отца Тимана, но решение Веймина убить его явно стало поворотным моментом в Менчире. Гарвей не собирался делать никаких чрезмерно оптимистичных триумфальных заявлений, но после ареста Веймина количество случаев насилия резко упало, а казнь бывшего интенданта вызвала не протесты и беспорядки, а нечто гораздо более близкое к огромному вздоху облегчения. По всему городу на дверях по-прежнему висели плакаты с анти-черисийскими воззваниями. Храмовые Лоялисты продолжали собираться в своих собственных церквях, следуя за своими священниками. Отряды черисийских морпехов продолжали вызывать сердитые взгляды, иногда даже улюканье, но никто больше не бросал в них дохлых кото-ящериц. По факту, не бросали даже тухлых помидоров.
 
Черисийская оккупация по-прежнему вызывала недовольство, но большинство жителей Корисанда — по крайней мере, на юго-востоке — казалось, были готовы признать, хоть и неохотно, что черисийцы делают всё возможное, чтобы не наступать на них.
Скрупулёзное соблюдение генерал-наместником Чермином как местных законов, так и обычаев везде, где это было возможно, тоже вносило свою лепту. И то, что черисийцы явно доверяли гвардейцам Гарвея служить основными миротворческими силами княжества, тоже не осталось незамеченным корисандийцами. Испытание на прочность, во многих смыслах, наступило, когда трое черисийских морпехов изнасиловали молодую фермерскую девушку. Гарвей отправился прямиком к Чермину, и реакция генерал-наместника была быстрой и решительной. Он приказал арестовать подозреваемых насильников, созвал трибунал и приказал стражникам Гарвея привести свидетелей-корисандийцев. Допрос адвоката защиты был резким, но этим свидетелям было оказано полное доверие, и вердикт суда был быстрым. Статьи Военного Кодекса устанавливали только одно наказание за изнасилование с применением силы, и виновные были отправлены на ту самую ферму, где произошло преступление, для казни.
И это был не единственный случай быстрого и беспристрастного правосудия. Справедливости ради, таких инцидентов было гораздо меньше, чем ожидал Гарвей. На самом деле, он с сожалением осознал, что его собственная армия, когда он противостоял черисийскому вторжению, совершила больше преступлений против подданных князя Гектора, чем захватчики. Конечно, были и другие нарушения — черисийцы, может, и вели себя хорошо, но едва ли они были святыми! Кражи, мародёрство, случайные драки или избиения и, по крайней мере, две смерти, одна из которых явно была результатом самообороны со стороны черисийца. И всё же подданные княжества были вынуждены, многие против своей воли, признать, что «оккупация» действительно была полна решимости обеспечить справедливость, а не только власть черисийцев.
«А ещё есть Стейнейр, — подумал Гарвей. — Этот человек пугает. Это просто неестественно. Он черисиец и еретик… и я думаю, что он, скорее всего, смог бы уговорить хлещущую ящерицу есть у него из рук».
Его губы изогнулись в лёгкой улыбке, но он не был уверен, что эта мысль была полной гиперболой. Мейкел Стейнейр ни разу не извинился за раскольнический пыл Церкви Черис. Он проводил грань между Церковью Черис и Храмовыми Лоялистами в каждой своей проповеди так же непоколебимо, как и в самой первой, и никто из тех, кто посещал и слушал его проповеди, ни на мгновение не смог бы усомниться в его непоколебимой преданности этому расколу. И всё же, несмотря на всю непреклонную силу его личной веры и ожесточённое неповиновение Викарию и «Группе Четырёх», он излучал мягкость и доброту, отрицать которые могли лишь одни фанатики.
Многие эти фанатики поступали именно так, но Гарвей видел, как Стейнейр шёл по нефам соборов и церквей по всей столице. Он видел, как «иностранный архиепископ», «вероотступный еретик» и «слуга Шань-вэй» останавливался, чтобы возложить руку на головы детей и поговорить с их родителями, останавливал целые процессии, чтобы сказать слово здесь и благословить там. Должно быть, это был сущий кошмар для людей, ответственных за сохранение его жизни, потому что никто не мог гарантировать, что в этих домах Божьих не было спрятанных кинжалов.
Но он всё равно это делал. Он протягивал руки, обнимал, приветствовал. И всякий в каждом из этих соборов и церквей слышал рассказ о том, что случилось с ним в Теллесбергском Соборе. Они знали, что он знал из непосредственного и личного опыта, как легко было бы кому-то повторить это нападение. И, зная это, он всё же выбрал идти среди них, рискуя именно этим.
Архиепископы не должны были быть такими. Они должны были быть величавыми. Предполагалось, что они будут посещать свои архиепископства раз в год. Они могли отслужить мессу в соборах, примыкающих к их дворцам, но они не ходили в маленькие церкви, такие как церковь Святой Екатерины или церковь Победоносных Святых Архангелов. Они проходили мимо прихожан, как князья Матери-Церкви, которыми и являлись, не останавливаясь, чтобы подержать на руках ребёнка, или положить успокаивающую руку на больного малыша, или мягко благословить скорбящую вдову. Они распространяли постановления и правосудие Матери-Церкви, и управляли, но не подхватывали на руки грязного шестилетнего ребёнка, смеющегося и вызывающего раздражение, не обращая внимания на свои изысканно расшитые сутаны, когда отправлялись навестить один из сиротских приютов Матери-Церкви.