Самый лучший комсомолец. Том шестой (СИ)
Немного завидно.
Трехлитровки с темным напитком заняли свое место в паре авосек — дядя Витя не постеснялся напрячь одной из них посла, а Леннону вручили кружки. Я тем временем набрал здоровенный пакет закусочного ассорти, и мы вернулись в РАФик.
Дядя Витя явочным порядком занял позицию разливающего, а я расстелил на пустом месте газету, на которую выложил свертки с закуской, себе оставив соленый арахис.
Никому не дам.
— Ну, за знакомство! — прозвучал первый тост, и мужики пригубили пенного под завистливыми взглядами обязанной оставаться трезвой охраны.
— А неплохо! — оценил Леннон.
— Я рад, что у вас нет повода уличить меня во лжи, — промокнул рот платочком посол.
— Мне вот, — дядя Витя с хрустом оторвал кусочек ельца. — «Гиннес» ваш нравится, а вот в Германии когда бывал, — оторвал зубами кусок мякоти, с ухмылкой уточнив. — В сорок пятом, ходил в их бирштубе и кнайпе, и как-то не понравилось.
— Интересный способ заниматься туризмом, Виктор, — хохотнул Джон.
— Может быть, в приличных пивных в это время отдыхал ваш командный состав? — предположил посол.
— Может! — гоготнул не обидевшийся полковник. — Я тогда в младших лейтенантах ходил, кто меня в приличное заведение пустит?
— А какая у вас зарплата, мистер Уилсон? — спросил я.
— Это — неприличный вопрос, мистер Ткачев, — погрозил мне пальцем мистер Уилсон и захрустел сухариком. — Но вы все равно узнаете, поэтому я сэкономлю ваше время — около ста восьмидесяти тысяч долларов в год.
— Ничего себе! — неподдельно удивился я. — А наши послы полторы тысячи рублей в месяц в среднем получают.
— Я не удивлюсь, если кто-то из них однажды решит не возвращаться домой, — ухмыльнулся посол. — Я бы за такие гроши никакого патриотизма не испытывал.
Зреет один такой, Аркадий Николаевич Шевченко, нынче — личный друг и не менее личный советник Громыко. В моей версии реальности такие регалии давали функционеру неприкосновенность, но теперь все «личные» под усиленным наблюдением, и на конкретно этого деятеля папочка кропотливо собирается. Андрей Андреевич, если ему показать доказательства, за лучшего друга заступаться не станет — не такой человек.
— И в этом огромная разница между нами, — кивнул я. — У нас Родину любят не за деньги, а комплексно, за совокупность доступных для индивида благ и возможностей. Ну и потому что предки здесь жили, значит и мы должны!
— Выпьем за патриотизм, который у каждого свой, — предложил посол.
Мужики накатили, откушали рыбки. К этому моменту мы добрались до окраин Хрущевска, и к припаркованному на обочине дороги автобусу, по проторенной тропе, из леса потянулась группа в пару десятков пенсионеров с лыжными палочками.
— А почему на них нет лыж? — спросил Леннон и гоготнул. — Дефицит?
Наши хохотнули, мистер Уилсон ухмыльнулся, показав, что тоже «в теме», а я объяснил:
— С лыжами у нас все хорошо, но здесь они не нужны — эти товарищи занимаются в кружке так называемой «финской ходьбы», ежедневно ходят на длинные пешие прогулки с лыжными палками — очень полезно для здоровья.
— В СССР такой ходьбой занимается вся политическая верхушка, — добавил разведданных посол.
— Что, конечно же, делает этот спорт для пожилых людей орудием кровавой большевистской пропаганды, — кивнул я.
Поржали, наполнили кружки заново. Леннон потянулся к кульку с орешками, и пришлось надавать жабе по ушам, поделившись с интуристом вкуснятиной.
— Ты умеешь кататься на лыжах, Джон? — спросил я, проводив тоскливым взглядом полную Ленноновскую горсть.
— Немного, — кивнул он. — Если обмотаешь деревья чем-нибудь мягким, я даже рискну скатиться с горы.
Поржали.
— Я надеялся немного с тобой поиграть, — выкатил просьбу Джон.
— Поиграем, — пообещал я. — Жутко интересно, что из этого получится.
— Для меня достали твои телеконцерты, — добавил он. — Отличные соло!
— Спасибо, — поблагодарил я и похвалил звезду в ответ. — Вы указали рок-музыке путь, а я просто иду по вашим следам.
— Не помню, чтобы мы сочиняли диско! — гоготнул Леннон.
Почти семь градусов в пиве, эффект — на лицо, даже мистер Уилсон галстук ослабил.
— У рок-н-ролла специфическая аура, — развел я руками. — Много лет прошло с тех пор, как вы пили чай с Ее Величеством, но он все еще считается музыкой для маргиналов. Старперы, — презрительно усмехнулся. — Многие из них любят смешивать все новое с грязью, искренне считая, что они-то в молодые годы были гораздо лучше нас. Спорим мистер Уилсон в свое время участвовал в массовых оргиях в кампусе Оксфорда?
— Колитесь, мистер Уилсон! — потребовал Леннон.
— В оргиях мне не доводилось принимать участия, — натянув на рожу расстроенное выражение, сознался (или соврал) посол. — Но отчасти мистер Ткачев прав — я знаю немало поборников строгих нравов, которые в молодости вели себя еще хуже, чем современные хиппи.
— Адренохром! — глубокомысленно выдал я.
— Адрено… что? — не понял Леннон.
— Мне этот термин тоже не знаком, — поддакнул мистер Уилсон.
— Вещество, образующееся в результате окисления адреналина, — пояснил я. — Экстремально богатые сатанисты добывают его из мозга жутко напуганного ребенка, которого приносят в жертву.
В машине повисла тишина.
— А может и нет, — развел я руками.
— Ваше чувство юмора однажды дорого вам обойдется, мистер Ткачев, — заметил посол, с явным облегчением отпив из кружки.
— Вам меня не запугать, мистер Уилсон, — отмахнулся я. — Я уже привык к регулярным покушениям.
— Что вы, мистер Ткачев, у меня и в мыслях не было вас «запугивать», — на всякий случай уточнил посол.
— Говорят, у тебя металлическое плечо? — спросил Джон.
— Не совсем, — улыбнулся я. — По большей части там кости, но металлическая пластина останется со мной до конца жизни, — расстегнув пуговицы рубахи, показал шрам на плече.
— Охренеть! — оценил Леннон. — Сочувствую.
— Спасибо, — с улыбкой поблагодарил я. — Когда мистер Уилсон говорит о моих связях с КГБ, всегда нужно держать в голове тезис о том, что мои соотечественники не хотят моей смерти, а вот ЦРУ — очень даже. Я умирать не тороплюсь, поэтому рад, что КГБ меня охраняет. К тому же это — комитет безопасности моего государства, и я не вижу ни одной причины относиться к КГБ плохо.
— Миллионы репрессированных с вам не согласятся, — заметил посол.
— Миллионы умерших от голода после Огораживания английских крестьян не соглашались с Тюдорами, — пожал я плечами.
— В Средние века мир был совсем другим, — отмахнулся мистер Уилсон.
— Подготовка к самой тяжелой войне в истории имела свои сложности, — отмахнулся я в ответ. — После Гражданской войны в стране осталась огромная куча шпионов, предателей и прочих вредных для общества элементов. Была известная доля перегибов и злоупотреблений, но покажите мне страну, где их не было. Замечать проблемы в одном месте, игнорируя их наличие в другом — это лицемерие, мистер Уилсон. Удивительно получается — те страны, которые считают себя самыми прогрессивными и демократическими, всю историю резали соседей, друг друга и собственное податное население, укрепляя вертикаль власти так, чтобы и пикнуть никто не мог. Зато стоило нашим правителям начать делать то же самое, как со всех сторон начинались вопли о кровавом диктаторе и душителе свобод, а на горизонте начинала маячить табакерка. Вам монолитная, уважающая себя и свое прошлое Россия была не нужна — гораздо прикольнее было иметь относительно самодостаточного боевого хомяка, который будет раз в пару десятков лет воевать с кем вам выгодно. А теперь вам неудобно вдвойне — СССР, помимо того, что является одним из двух главнейших геополитических центров силы, еще и очищен от ваших марионеток, и может распоряжаться своей судьбой по собственному разумению.
— Вы смотрите на исторический процесс однобоко, — поморщился посол. — Российская Империя регулярно создавала проблемы Англии.
— И еще создадим, — пообещал я. — Но только опосредованно — через демонстрацию достижений социалистического способа организации общества, проникнувшись которыми ваш пролетариат превратит Великобританию в Британскую Социалистическую республику.