"Фантастика 2023-163". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
И вот что ещё. Ты, словно Кассандра, предрёк мне неприятности, даже не ведая всей предыстории, кою я не решился целиком описать. Итак, моя та единственная встреча с господином Воробьёвым окончилась пустым разговором о его начатой картине «Персей сражается с медузой Горгоной». Дашков меня не принял вовсе. Я, конечно, не сдержался, написал обоим: ему и Воробьёву, весьма учтиво на мой вкус. Первому задал вопрос, каким способом ему удалось подкупить хранителей библиотеки, у второго испросил разрешения взглянуть на этюды из сего книгохранилища. Ответов я конечно не получил. Это странно, ведь, если отбросить их личную неприязнь, коей существовать не может (разве что профессор таит обиду от лица невезучего Аполлона м-м Волконской) то ответ в духе, мол, вы ошиблись, оказался бы необременительным для обоих. Представь, мы, наконец, встретились с Дмитрием Васильевичем на собрании Общества любителей словесности. Он делал вид, что не помнит просьб моих, и на прямой вопрос о библиотеке сераля столь же прямо уклонился (мол, туда не проник и проч.) Рассуждал вновь об интересе к Диодору, тот-де много писал о древних славянах, живших в Сирии и Финикии, а во времена Троянской войны овладевших Причерноморьем, Европой и основавших Венецию. Но спустя полчаса подстерёг меня… где бы ты думал? – в библиотеке, и попросил (тут я настаиваю на просьбе, а не на приказании) не вмешиваться в дело сие, ибо оно не только чревато опасностями, но и непостижимо. Глупо, сказал он, ставить на кон тысячу в попытке сорвать банк с алтын. Я возразил в том духе, что его медяк стоил поста товарища министра. На что он прошептал горячо следующее: «Вы не поняли, друг мой. Я исполнил своё поручение, не ввязываясь в игры, а вы ввязываетесь, не исполнив. Что хотите вы узнать? Зачем кому-то нужно то, о чём вас попросили? Допустим, вам станет известно сие, а дальше – остановитесь ли вы? Пустым вопросом вы поставите на кон свою карьеру и жизнь, а выловите грош неполных сведений о неизвестном деле, и эта ржавая никчёмная полушка станет жечь вас пуще прежнего гроша. И вот ещё. Я навёл справки о вас. Если бы я не знал вашу семью, то решил бы, что вас подослали враги. Счастье, что мы, кажется, по одну сторону, хоть вы того не сознаете, иначе вам пришлось бы туго».
Из того, что с тысячи он спустил до полушки, я сделал вывод о важности дела в обратной к тому пропорции, и ответил, что исполнил-таки бездумно некоторую свою часть, но другую справил бы лучше не наскоком, а имея представление о цели. Он насупился и ответил, что не исполни я вовсе ничего, не иметь бы мне блестящих перспектив и не маячить на виду в самых верхах, но чтобы я и думать забыл о чьих-то целях. Поручения сии все точны и яснее ясного. Книгу сыскать – чего уж точнее. Положим, что из книги некто желает извлечь тайный язык для общения с ангелами (он сказал это слово в слово, друг мой!) так вам что за дело? Вы верите в язык Адама для общения с ангелами? Вы верите, что его можно отыскать в некоей книге, которую вас просят найти? «Не книгу, а рукопись книги», – поправил его я, на что он вскочил и при всей своей мягкости раскланялся, имея лицо бледнее чистого полотна в подрамнике Воробьёва. Неверно мы с тобой полагали, Алексей, что Дашков молчит о чём-то. Он молчит – о многом. Он имел несколько заданий. О серальской миссии он молчал не вполне удачно – кто-то заставил его начать оправдываться. Но чрезвычайной тайности задание он исполнил в Египте, и о том молчит совершенно, как Фенелла в опере Обера (ах, видел бы ты Телешову в её образе, друг мой!) Египетская экспедиция совершилась им тоже прежде прочих. То предприятие постарались прикрыть вуалью визита к Мегемету Али. Султану, дабы не обижался на прямые сношения со своим наместником, это представили как ревизию нашего консульства в Александрии, государю – как необходимость вступить в сношения с набиравшим силу пашой Египта, которого отложение могли не только ожидать, но и тому способствовать, и который мог бы помочь в грядущей войне с Портой.
Итак, я и в самом деле ощутил чью-то невидимую длань, когда мне не случилось занять должность в Синоде, на которую я претендовал и на которую поначалу имел все (верь мне – даже Высочайшие!) основания рассчитывать. Я собираюсь, выждав немного, открыть моим неявным попечителям то, ради чего мне, кажется, и устроили отправку в Египет, хотя стремился я в Иерусалим, ибо мною там обнаружен, но так и не отдан покуда один рукописный документ.
А покуда сижу я в должности своей синодальной на градус ниже, то и думаю, для какой цели и кого ради исполняю поручения. Заметь себе, что Франклин, иностранный член петербургской Академии, служил почтмейстером колоний, и вон что вышло.
Не знаю, когда смогу найти оказию для откровенного сего послания. Сожги это письмо (как и прочие) незамедлительно по прочтении, как я сделал с твоим.
А теперь последнее. Дашков состоит в родстве с нашим третьим секретарём Титовым. Он дядя его по матушке. Если случится тебе оказаться в Константинополе, ты знаешь, у кого невзначай спросить».
Его уверенность в том, что я интересуюсь делом этим, поколебала меня. Мы оба ведали нечто, что скрывали до поры друг от друга, но и оба же находились в убеждении, что вовлечены в тайную круговерть. Паутина лжи и подозрительности уже оплетала нас, мешая свободно изъясняться. Но оба мы знали, что есть в нас то, что мешает отступиться. Упоминание же языка Адама и вовсе сильно встревожило меня. Пустой звон Карно грозил обернуться набатом.
– Алексей Петрович, – раздалось издалека, и по голосу, доносившемуся из-за пышных ветвей акации, узнал я его обладателя, что поразило меня как удар грома, и я едва не разорвал лист, пытаясь скорее спрятать его в карман.
Владимир Титов медленно вышел ко мне, и его подчёркнутая деликатность пуще самого его явления поразила меня своей расчётливостью. Появиться удобнее всего ему было со спины, возможно, первоначально так и произошло, но после сделал он крюк, чтобы не заподозрил я его в подглядывании за своим укромным чтением. Я осмотрелся. Вот и холм, глядя с которого в трубу, мог он и читать послание наравне со мной… ведь дал же дочитать, прежде чем появиться, а времени прошло всего-то, чтобы успеть ему за кустами натянуть на уста узенькую улыбку. Впрочем, сразу одёрнул я эти свои мысли как вызывающе комичные… и тут же похолодел, узрев, как карман его сюртука топорщится похожим на трубу предметом!
– Люблю дипломата за то, что он не жертвует несносной в наше подражательное время страсти оригинальничать, – говорил он, приближаясь. – А я всё думал, кто же этот человек, так похожий на наших – костюмом и осанкой? Мы с вами точно два голландских червонца.
– Владимир Павлович, – я шагнул ему навстречу. – Вот неожиданная встреча!
– Не ожидали встретить меня вовсе или только сейчас? – он вцепился в моё невинное замечание будто хорошо натасканный пёс.
Трудно признаться, но в тот час нашлось бы немного людей, встречаться с которыми я не желал, но ещё труднее признаться в том, по какой причине я не мог терпеть его общества. Вовсе не внушения Муравьёва, а совершенное всезнайство этого человека, из числа тех, которых стоит только тронуть пальцем, чтобы из них полилась всемирная учёность. Ведь таким же был и я.
– Пожалуй… второе.
– А когда ожидали бы? – видя моё раздражение, поспешил он объяснить: – Я к тому только, что невольно мог помешать вам читать, посему, если докучаю вам…
– Вы помешали. Хоть я уже кончил чтение. Письма от близких.
– Муравьёвы приходятся родней вашему семейству? – хитро улыбнулся он.
– Почему вы спрашиваете?
– Письмо мог передать вам генерал Николай Николаевич, ведь вы, кроме него, никого не встречали. Родные ваши не могли знать о вашем освобождении, так кто же мог слать вам в Константинополь?
– Строго рассуждая, могли знать не об освобождении, а о заточении, например, от моего секретаря Прохора Хлебникова.
– Ах, да, этот ваш секретарь! А, кстати, где же он сам?
– Впрочем, вы правы, это письмо от моего близкого друга Андрея Муравьёва, – вспыхнул я, уже готовый к ссоре, и предпочтя рассуждения о нём рассуждениям о Прохоре, ставшим для меня с давних пор словно надежнейшим залогом спасения, – а вы явились ко мне из-за этого?