Серебряный город мечты (СИ)
И их, пальцы, надо разжать, даже если детский страх, что стоит отпустить и Дитрих Вайнрих исчезнет, отстукивает в висках и ускоряет сердце.
Нет.
Я взрослая.
Выросла, поэтому детским страхам не место и руку я убираю, улыбаюсь решительно, извиняюсь на немецком, который пани Власта лично и давно довела до совершенства, сделала третьим родным после чешского и русского:
— Я прошу прощения, профессор Вайнрих. Моё имя Кветослава Крайнова, я вам звонила.
Сегодня.
Вчера.
Позавчера.
Я звонила и слушала долгие монотонные гудки, отсчитывала, сбиваясь всегда на седьмом и прекращая считать, сочиняла сообщения, которые уходили в пустоту и оставались непрочитанными.
— Возможно. И что вы хотели, Кветослава Крайнова? — профессор Вайнрих интересуется раздраженно.
Утомленно.
И то, что я не к месту, выражает всем видом, а его собеседник кашляет, разглядывает сквозь круглые очки, и любопытство за стеклами сверкает отчетливо.
— Поговорить, — все их эмоции я игнорирую, выговариваю решительно, почти нагло, — и предложить вам уникального пациента. Казуистика, герр профессор. Вам будет интересно.
Людям ведь присуще любопытство.
И хмыканье неизвестного тому в подтверждение.
— Случай один на миллион? — герр Вайнрих усмехается.
Не отводит взгляд, который выдержать сложно и зубы, чтобы не признаться в искажении фактов и попытке заинтриговать светила медицины, приходится сжать.
Ответить согласно:
— Один на миллион.
— Слышите, Альберт? — он обращается и поворачивается к своему собеседнику, и насмешка в его голосе царапает. — Действительно, казуистика. Ни больше, ни меньше. Пытаетесь играть на тщеславии, фрау Крайнова?
Он перескакивает, интересуясь и смотря уже на меня, стремительно.
— Да.
— Однако… — в голубых глазах скользит удивление, и, склонив голову на бок, профессор Дитрих Вайнрих разглядывает меня куда более пристально и недоверчиво, сообщает по-мальчишески весело. — Вы должны были сказать «нет», фрау Крайнова. Уверить, что тщеславие у меня отсутствует, ведь еще Теккерей порицал это качество. Наконец, вам следовало пропеть оду моему таланту. Как все тщеславные люди, я глух ко всему, кроме похвалы.
— Конечно, ведь тщеславные люди воображают, что ими все восхищаются, — я парирую хладнокровно.
И обмен цитатами из «Маленького принца» завершается улыбками.
Странным пониманием без слов.
Решением.
— Через полчаса меня ждет почтенное руководство почтенного университета, — светила медицины задирает край рукава, смотрит на часы, и говорит он более человечным тоном. — Если вы согласны прогуляться до дворца маркграфов… вы ведь не местная, фрау Крайнова?
— Нет.
— Тогда, я думаю, вам будет интересно посмотреть на наш барочный город, — он улыбается тонко, принимает решение за меня.
Просит подождать на крыльце пять минут.
И страх, что Дитрих Вайнрих исчезнет, возвращается. Злит, заставляя подниматься и спускаться по слишком короткой лестнице, проговаривать про себя стихи.
Детские.
Нелепые, но привычка так успокаиваться от Дима. И то, что колдунье не колдуется, я повторяю много раз, шевелю губами и появление профессора пропускаю. Налетаю на него при очередном повороте, и за локоть, не давая упасть, теперь хватает меня он.
— Аккуратно, фрау Крайнова. У нас нейрохирургия, а не травматология, — профессор Вайнрих фыркает и направление, подхватывая под руку, задает.
— Спасибо.
— Не за что. Не люблю работать из-за человеческой глупости, — он отзывается безразлично. — Поэтому если ваш уникальный пациент пострадал по собственному идиотизму, то даже мое тщеславие вам не поможет. И про возможные премии, открытия и прорывы в таком случае не начинайте. Их ведь вы тоже припасли в качестве тяжелого оружия?
Припасла.
Придумала целую речь, которая под проницательным и ироничным взглядом уже не кажется столь хорошей и умной, поэтому последний вопрос я не замечаю.
Говорю другое:
— Он пострадал не по собственному идиотизму, герр профессор. Была авария…
…авария.
Бавария, пария, ария и ещё Болгария.
Рифмы к произнесенному вслух слову приходят моментально и неуместно, пляшут в зазвеневшей враз голове и мысли путают.
Не дают сформулировать вопрос.
И на губах, стягивая все мышцы, продолжает держаться улыбка. По инерции, ибо звонок Даньки прервал рассказ дяди Влади, которого вместе с тетей Ингой и бабичкой я вытащила в ресторан.
И тихая музыка продолжает играть.
Танцуют пары, разговаривают люди, плещет смех, и вышколенные официанты призраками скользят между столами.
Мир не замер.
Замер только дядя Владя.
Посерел, а тетя Инга неловко опустила бокал на стол, расплескала багряное вино на белоснежную скатерть, и отвести взгляд от медленно расползающихся дрожащих капель не получается.
И движение нашему миру возвращает звонкий стук ножа о тарелку. Он заставляет вздрогнуть, посмотреть на бабичку.
— Вещи и аэропорт. Я вызову такси и закажу вам билеты, — она говорит невозмутимо, поднимает голову, и этого хватает, чтобы около стола по волшебству материализовался официант.
— Что с Димитрием? — слова все же находятся, и я, забывая, что при официантах о личном не говорят, спрашиваю.
Криком, который оказывается шёпотом.
— Идет операция, — дядя Владя отвечает не менее тихо.
— Кветослава, ты задаешь глупые и неуместные вопросы, — бабичка режет недовольным взглядом и губы на мгновение поджимает.
Вот только в первый раз её недовольство меня не трогает.
— Я не понимаю… — я повторяю и не понимаю.
Димка попал в аварию, сейчас в больнице, операция ещё идет.
Так сказала Дарийка.
Всего десять слов, но я не понимаю.
Не верю и не осознаю.
Какая авария? Зачем операция? И зачем больница?
Точнее да, операция — это всегда в больнице, на металлическом столе и под яркими светом холодных ламп, но… мысли разбегаются и логика не выстраивается.
Я сбиваюсь.
А бабичка даёт пощечину.
— Возьми себя в руки, Квета!
Возьму.
Уже взяла, поскольку сижу и раскачиваюсь, мерзну и руками себя обхватываю.
— Пани Власта, это не поможет, — голос тёти Инги раздается где-то рядом и невозможно далёко одновременно.
Ударяет в нос запах знакомо-незнакомой горечи, и зубы неожиданно стучат о стекло, выстукивают дробь.
Больно.
— Пей, — тетя Инга велит.
И не послушаться её мягкого голоса не получается, поэтому пью я залпом. Кашляю и дышу, запрокинув голову, через раз, цепляюсь за ледяные руки тети Инги, не даю ей убрать уже пустой стакан.
— Как Димитрий?
— Операция идёт. У нас вылет через час.
— Как авария… как это… как случилось, произошло, было…
— Ещё никто и ничего не знает, Вета, — тетя Инга улыбается блекло, приседает передо мной и отводит почему-то влажную прядь волос от моего лица.
И головой я мотаю, жмурюсь до боли.
Требую ожесточенно:
— Но он ведь поправится? Все будет хорошо? Тетя Инга?
Будет.
Должно быть.
Вот только тетя Инга медлит с ответом, смотрит, и закричать, заполняя тишину и её молчание, хочется на весь полупустой зал аэропорта.
Завизжать.
Затопать ногами, как маленький ребенок, чтобы немедленно сказали, что всё будет хорошо, что с Димитрием всё хорошо, что это вымысел.
Неправда.
Злая шутка.
И аварии не было.
— Несколько раз была остановка сердца. Состояние крайне тяжелое, Вета, — тетя Инга не жалеет, говорит, как всегда, правду, какой бы она не была. — Но он в одной из лучших больниц города, где каждый день вытаскивают с того света, поэтому шанс есть. Шанс есть всегда, Ветка.