Серебряный город мечты (СИ)
Есть.
Всегда есть шансы…
— Шансы… — Дитрих Вайнрих, когда я заканчиваю свой рассказ и перевожу дыхание, тянет задумчиво.
Останавливается у памятника маркграфа.
И то, что мы дошли, я понимаю не сразу, кручу головой и Рыночную площадь с рядами прилавков рассматриваю, как диковинку, вспоминаю об еде, до которой со вчерашнего вечера мне дела не было.
Не лезло.
— Вчера я прилетел из Штатов, — герр профессор щурится на солнце, что, катясь к горизонту, зависло над рыжими крышами, — через неделю улетаю на два месяца в Пекин. Это у вас, фрау Крайнова, был один на миллион… шанс. И вы им воспользовались.
Воспользовалась.
Рассказала.
И на вопросы профессора ответила.
— Так вы… согласны?
— У вас есть неделя, — он кивает, подтверждает, пусть поверить до конца в его согласие у меня и не выходит. — Приедете?
— Конечно, — сдержать улыбку не получается.
И от радости хочется закричать, запрыгать и на шее светила медицины повиснуть, но взрослой надо быть до конца, поэтому визитку, которая совсем не похожа на ту, что достала Ага, я беру чинно и скромно.
— Тут мой личный номер. Звоните, фрау Крайнова, — герр профессор прощается.
Скрывается в старом и солидном, чем-то похожим на него самого, здании, строгий фасад которого я рассматриваю, запрокинув голову.
Пересчитываю статуи.
Читаю девиз.
И головой, смеясь и подставляя лицо по-весеннему тёплым лучам солнца, встряхиваю. Кружусь от переполняющего счастья, пусть прохожие и смотрят изумленно.
Шарахаются.
Но это тоже смешно.
— И жизнь хороша, и жить хорошо, — я говорю сама себе едва слышно по большому секрету, подмигиваю проходящему с родителями ребенку и возвращаться сразу к машине и больнице не спешу.
Я заглядываю в кофейню.
Гуляю.
Петляю бездумно по каменным улицам, добредаю до канала, по которому, разрезая гладь воды с отражающимися домами, проплывают баржи. Пропускаю, когда зажигаются первые фонари и на город опускаются туманные сумерки.
Не замечаю шорох и шелест, и моё внимание привлекает только жёлтый свет фар, что вспыхивает внезапно и резко, ударяет в спину.
Бросает мою тень на брусчатку.
И к глухой стене, ударяясь плечом, заставляет отшатнуться.
Выругаться приглушенно.
Оглянуться, вскинуть правую руку, закрывая глаза от слепящих огней, в которых сам автомобиль растворяется.
Останавливается.
И тишину безлюдного переулка наполняет лишь глухое ворчание мотора, за которым тонет вкрадчивое шуршание колёс, пугает враз, ибо проезжать мимо железный монстр с горящими глазами не спешит.
Ползет медленно.
Ко мне.
И пячусь, спиной вперед, я невольно. Вглядываюсь, пытаясь рассмотреть водителя, но свет фар слишком яркий, раздражающий и… угрожающий.
Будто мертвый.
Неживой до липкого страха, что вместе со стелющимся по земле сизым туманом от реки ползет по ногам вверх, пробирает до костей, толкает развернуться и сорваться на бег.
Помчаться.
Услышать позади нарастающий гул мотора и куда более различимый шорох колёс, звенящую дробь каблуков и грохот собственного сердца, что стучит в ушах и ускоряет.
Даёт бежать до поворота, за которым ещё одна пустынная улица.
Длинная.
И добраться до её конца и очередного поворота, за которым, если повезет, будут люди и помощь, я не успею, не смогу: свет фар уже заливает и поглощает.
Заставляет метаться.
Кидаться к закрытым дверям домов.
Надеяться на что-то, вот только последняя надежда обрывается вместе с сердцем и вскриком, когда откуда-то сбоку появляется рука и меня больно дергают на себя.
Заталкивают в узкую щель между домами.
И рот закрывают ладонью.
Глава 9
Квета
Я вырываюсь молча.
Пинаюсь.
И замираю, когда мой тайный похититель шипит.
Говорит, становясь совсем не тайным:
— Квета, черти с тобой!
— Марек?! — жесткую ладонь от губ я всё ж отдираю.
Вскидываю голову, дабы в острые черты лица и серые глаза, сверкающие непонятной ненавистью и яростью, вглядеться.
Убедиться, что он.
— Марек, — он подтверждает сухо.
Дёргает раздражённо уголком рта, и гримаса в мазнувшем свете уже подкравшегося яркоглазого монстра получается жуткой.
Быстрой.
Но на богатое воображение и страхи почти главный фотограф «Dandy» времени не дает. Он перехватывает мою руку, сжимает стальными пальцами запястье, тянет за собой вглубь каменного прохода, что у́же Винарны Чертовки[1].
Тащит.
И язык, едва успевая переставлять ноги, я прикусываю вместе с сотней вопросов, следую слепо и послушно за личным Белым кроликом, который, как и положено сказочному кролику, спешит и к разговорам не расположен.
Не до них.
Когда за спиной рокочет мотор, перестают плясать жёлтые огни, замирают, находя вдруг потерянную жертву, и урчание зверя становится разочарованным.
Не достать.
Не догнать, пусть хлопок двери и вторит перестуку моих каблуков, который дробится о брусчатку, разносится, отскакивая от каменных стен и наполняя пространство эхом.
Звоном в ушах.
И головой вертеть не стоит, но я все равно верчу, оглядываюсь на бегу, чтобы чёрную тень, стоящую в сияние фар и не спешащую догонять, увидеть.
Не разглядеть.
Зашипеть от боли и рывка.
— Квета!
Марек торопит.
Уводит в темноту и неизвестность, что изредка вспарывается огнями и разрезается вспышками голосов, ныряет в дыры проулков, петляет по старинным улицам чужого города. И в пространстве и времени я теряюсь, чувствую себя настоящей Алисой, коя за кроликом всё же прыгнула, перевернула мир с ног на голову и в черноте бесконечного туннеля заплутала окончательно.
Упала.
На холодные камни перед старой церковью и пронизывающим чернильные небеса шпилем колокольни, в реальность которых, запрокинув голову, я сначала поверить не могу.
И задышать снова не могу.
Я лишь смотрю.
А Марек дёргает вверх, цедит недовольно, удерживает для окружающих, коими враз наполнился весь мир, беззаботную улыбку:
— Вставай!
— Встаю, — я пытаюсь, поднимаюсь, чтобы сразу охнуть и на Мареке, дабы снова не свалиться, повиснуть. — Каблук…
— Удивительно, что только сейчас, — он говорит едко, волочет до скамейки, на которую пихает небрежно.
Буравит взглядом.
Недоверчивым.
И с вопросом, пропитанным недоверием и подозрением, я, поднимая голову и растирая ноющую ногу, его опережаю:
— Что ты здесь делаешь?
— Могу тоже самое спросить у тебя, — Марек фыркает, крутит головой по сторонам, и в улыбке в ответ на обеспокоенный вопрос проходящей мимо супружеской пары он расплывается лучезарной.
Заверяет, что у нас всё прекрасно.
И улыбаюсь, подтверждая его слова, я не менее лучезарно, держу хорошую мину при плохой игре, пока законопослушные и добропорядочные баварцы не вызвали — на всякий случай — полицию.
— Ты — снег, свалившийся на мою голову, — Марек, глядя вслед удаляющейся паре, выдыхает зло, ерошит и без того всклоченные волосы, и рядом он плюхается, дабы ноги вытянуть и взглядом, полным претензии, одарить уже меня.
— Терпеть меня не можешь именно за это? — я любопытствую светским тоном.
Размышляю.
И ботильон, дыбы оценить масштабы трагедии, всё же стягиваю.
— Нет, — он буркает, наблюдает косо за моими действиями и нос морщит неодобрительно, поскольку демонстрация носков в радужную полоску на очередной старинной площади одобрения вызывать не может. — Мне с тобой сложно общаться. Ты… ты взбалмошная и непонятная.
— Бывает, — я бормочу рассеяно.
Покачиваю каблук, что остался держаться лишь на честном слове и репутации итальянских мастеров, кои свои шедевры создавали для ковровых дорожек, а не забегов и марш-бросков на спасение.
Не предусмотрели они как-то.
Подобные жизненные пердимонокли…