Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Факты подтверждали это.
Трущев помчался к Федотову, и, описав общую схему происшествий, выразил уверенность в несомненной связи всех этих случаев с деятельностью Шееля, однако, как откровенно признался молодой оперативник, ему так и не удалось крепко схватить Барона за хвост. Уж больно куцый.
— А ты как хотел? — усмехнулся Федотов. — У них, голубчик, дураков не больше, чем у нас. Что ты предлагаешь?
— Немедленно арестовать Шееля!
— Ишь, какой прыткий! — усмехнулся Павел Васильевич. — На каком основании? Где факты? Участие в комиссиях? Или ты считаешь фактом, что Барон работал на всех этих объектах? Я готов согласиться, что в твоих словах есть смысл. Готов согласиться и с тем, что отсутствие улик — это наша недоработка, однако беда в том, что ты слишком узко смотришь на это дело. Правда, это тоже полбеды, — он сделал паузу, снял очки, протер их, вновь водрузил на нос и остро глянул на Трущева. — Беда в том, что Шеель на допросах молчит.
Перехватив изумленный взгляд Трущева, Федотов кивком подтвердил.
— Да-да. В Краснозатонске проявили инициативу и для профилактики изолировали старика. В управлении Ефимова поддержали. На всякий случай! Барона допросили, он ни в чем не признался, и я больше чем уверен, что и не признается. Или ему не в чем признаваться. Знаешь, что вышло из этой инициативы? Областное партийное руководство обратилось в ЦК с предложением — если на старика нет ничего реального, надо дать ему доработать. Без него такой важный объект как фанерная фабрика вовремя не вести в строй. Ты, партиец, как к этому относишься?
— Положительно, — признался Трущев, затем задал вопрос. — А если он исхитрится и попытается сжечь фабрику?
Павел Васильевич поднял указательный палец.
— Во-от! Это и есть момент истины! В чем наша задача? Хватать и не пущать? Нет, Трущев, не этого ждет от нас партия. Наша задача, Николай Михайлович, прежде всего обеспечить социалистическое строительство. Кадры решают все. Как, впрочем, и темпы. Если Шеель враг, он безусловно попытается воспользоваться ситуацией. А для того, чтобы ею воспользоваться, он будет землю носом рыть, чтобы доказать свою лояльность, чтобы притупить нашу бдительность. Только в этом случае можно в нужный момент нанести смертельный удар. С этой точки зрения, его арест — это грубейшая ошибка, я уже доложил наверх свое мнение. Наша работа как раз в том и заключается, чтобы предотвратить этот удар. Или укус. Что мы можем на данный момент противопоставить Шеелю? Ничего. У нас нет неопровержимых, убойных фактов.
Пауза, вздох, признание.
— Наркома вызывали в Кремль. Срок — две недели. Либо наркомат представит факты на Шееля, либо кое-кому худо придется, но я сейчас не о возмездии. Наша главная задача — обеспечить ввод предприятия в строй и не допустить никаких пожаров. Ясно, голубчик?
Когда деревянный Трущев приблизился к двери, Федотов его окликнул.
— Подожди, вернись.
Когда Трущев вернулся, Федотов поделился с ним.
— Шееля возят на работу прямо из следственного изолятора. Этот момент меня особенно беспокоит — он вроде бы и под надзором и в то же время на территории стройки за ним очень трудно уследить. Не этой ли ситуации добивался Барон? Что там по Мессингу?
— Никакой связи. Этот факир, провидец или фокусник, я так толком и не разобрался, живет в Белоруссии, ездит с концертами, помогает организовывать колхозы.
— Хорошо, голубчик.
В этот момент зазвонил телефон. Федотов подошел и взял трубку, затем доложил — так точно — и, положив трубку, сообщил.
— Нарком вызывает.
* * *
Здесь Михалыч предложил сделать перерыв и попить чаю.
Мы сидели на веранде добротного садового домика, последнего в ряду таких же строений, расположенных на территории садового кооператива. За проволочной оградой начиналась березовая роща. Был сентябрь, с деревьев сыпался лист, и присевшее солнце, дробя лучи, заглядывало на веранду — искало себя в отражении бликующего самоварного бока. Близкая тишина, табачный дух, притихший самовар, осевшее солнце — все было пропитано ожиданием слов, в звуках которых оживала родная история, одна на всех. Это ощущение причастности, пронзительной возможности отыскать — во что не верилось, но хотелось верить, — согласие с прошлым, а следовательно, и с будущим, приманивало сильнее, чем любые, пусть даже самые аппетитные материалы, которыми время от времени нас потчуют телевидение и прочие средства массовой информации.
 
Николай Михайлович принес альбом с тусклыми, пожелтевшими фотографиями. Что можно было разглядеть на этих отметинах истории? Прежде всего в глаза бросилось милое создание в светлом платьице. На обороте надпись: «Светочке семь лет». Громадные банты, четкий пробор посреди головы. Затем Света в школьной форме — темное платье, белый фартук, — уже будущая красавица. Внизу дата: «1943 г.».
Николай Михайлович подал голос.
— В первый раз надела школьную форму. Ее как раз только что ввели.
Наконец, девушка-парашютистка. Ее сфотографировали в тот самый момент, когда, приставив ладонь к глазам, броско красивая девушка разглядывала небо. От этой груды фотографий густо пахло временем.
Я вернул снимки.
Николай Михайлович, глядя в сторону разлинованного розовыми облаками края вселенной поделился.
— Приду домой, Светочка тащит книгу с картинками и показывает пальцами — почитай! Потом на буквы показывает. Я ей объясняю — это «А», а это «Б». Мы с ней за полгода научились по немому разговаривать.
Николай Михайлович собрал фотографии, сложил их в альбом и закурил. Сигареты он хранил в прекрасно отделанном серебряном портсигаре. Заметив мой взгляд, он передал мне портсигар, чтобы я мог полюбоваться раритетной вещицей.
— Награда, — добавил он. — За добросовестную службу… От самого Палыча.
Портсигар действительно был классный, увесистый, с изящной резьбой на крышке, изображавшей сцену охоты — охотник вскинул ружье и целится в пролетающих мимо уток. Я пересчитал уток — их было пять, испуганных, готовых метнуться в разные стороны. Ожидание смертельного выстрела было передано точно и впечатляюще.
Я вернул портсигар.
— Берия как обычно был краток и груб. Сначала матерно выразился в том смысле, что больше не допустит разгильдяйства. Он спросил, отдаем ли мы себе отчет в политической остроте момента? Затем предупредил, ни партия, ни чекисты не потерпят в своей среде ротозеев. После чего кратко объяснил суть задания. Мне было приказано немедленно лететь в Пермь и выявить нутро этого Шееля.
— Вам, Трущев, будут даны все полномочия! — предупредил Лаврентий Павлович. — От вас, Трущев, ждут рэзултат.
Вот и весь разговор.
Вернувшись в свой кабинет, Федотов разъяснил, что мне будет предоставлен самолет и чтобы не позже завтрашнего дня я был в Перми и не позже завтрашнего вечера доложил о том, что сделано.
Предваряя мой вопрос, Николай Михайлович спросил.
— Почему именно Пермь? — и сам ответил на него. — Начать с Перми, как и отправить меня в командировку таким экзотическим способом, предложил Федотов. Это Павел Васильевич дал направление поиску. Он же подсказал, где следует искать улики, при этом кратко пояснил свою мысль — хуже всего следствие было проведено в Перми, следовательно, там должно быть больше всего зацепок. Ищи, голубчик! Докладывать будешь два раза в сутки — до десяти ноль-ноль и после двадцати трех ноль-ноль.
Выходит, Федотов успел за ночь просмотреть все прежние дела о поджогах?..
Мы еще раз обсудили порядок действий. На прощание Федотов неожиданно обратил мое внимание, что судьба наградила меня малым ростом, следовательно, я имею важное преимущество в оперативной работе.
 
— Сначала к коротышкам относятся несерьезно, — поделился он собственным опытом. — Но если такой мальчик-с-пальчик сумеет дать отпор и показать зубы, его будут остерегаться куда сильнее, чем какого-нибудь громилу. Воспользуйтесь этим преимуществом, голубчик.