Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

  
Глава 3
 
Николай Михайлович погрузился в воспоминания.
— Это было удивительное путешествие. Мне впервые посчастливилось летать по небу. Не скрою, сначала была опаска, но мне страсть, как хотелось, сказку сделать былью. Самолет, на котором я должен был отправиться в далекие края, был неказистый — учебный У-2, однако ждавший меня летчик оказался опытным пилотом. Я человек без суеверий, но и меня взяла оторопь, когда услышал его фамилию — Поджигайло. Не иначе, это был знак свыше. Оглядев меня, доставленного на «эмке» на Центральный аэродром, он сделал настораживающий, я бы сказал, подозрительный, вывод — не жалеет ваше начальство молодых сотрудников. Я попытался добиться ответа, откуда такое неверие в руководство НКВД, однако Поджигайло не обратил на мои вопросы никакого внимания — отмахнулся и пригласил в подсобку. Там приказал снять шинель, затем подобрал ватные штаны, полушубок и летный шлем — все это позаимствовал у своих друзей-пилотов. Заставил все это примерить, затем приказал плотно застегнуть ремешки. Перед тем как занять место в кабине предупредил — в кабине не дурить и не пачкать. Также запрещалось петь, обращаться с идиотскими просьбами — например, можно ли курить в полете? — а в случае воздушной ямы «даже не пытайся вылезти из кабины, а то я тебя сам выброшу».
Эти распоряжения вовсе не были пустыми словами, а за то, что Поджигайло позаботился одеть меня в теплое, я вовек буду благодарен ему.
Было начало весны, и холодрыга на высоте оказалась зверская!
Насчет движения в воздушном пространстве могу отметить, — это чудо. Мне хотелось петь, но помня приказ Поджигайло — «не дурить!», я не отважился нарушить его.
Более возвышенного наслаждения я в своей жизни не испытывал, хотя в первые минуты полета мне то и дело становилось жутко, особенно когда машина вдруг проваливалась вниз и желудок подступал к горлу. Спасала мысль, что, вопреки мнению Поджигайло, с которым попозже следует основательно разобраться, мне повезло с начальником. Оказывается, Федотов сам допер, где искать факты. Это резко добавляло энтузиазма. В полете я испытал незабываемый восторг — враг решил сжечь наши лесопилки!? Так не бывать этому!
Эй, комроты, даешь пулеметы!..
Мы вылетели ночью. Наша советская земля сверху выглядела пустыней, через которую очень редко пробивались редкие огоньки. К утру прибыли в Ижевск, там дозаправились, Поджигайло передал спецпочту, и снова в небо. В Пермь [26] прилетели под вечер и, если бы не воспитанная с детства привычка исполнять приказания, я бы не решился настаивать на связи с Москвой.
О чем было докладывать? О радостях полета? О том, что на прямой вопрос — почему Поджигайло считает, что мое начальство не жалеет сотрудников, тот дал странный, я бы сказал, подозрительный, ответ — «потому что ночной полет не время для полетов».
На прощание летчик похвалил меня.
— А ты, Трущев, молодец. Хорошо, что кабину не облевал!..
От такого рода похвалы мне стало не по себе. Я даже Тане никогда не рассказывал о первом полете. Тебе первому.
Ладно, проехали…
Федотов оказался прав и в том смысле, что начальник местного управления НКВД при виде посланца из Москвы особой радости не испытал. Чем бы ни закончилась моя миссия, но если я что-нибудь раскопаю, ему по любому могло влететь за поверхностно проведенное расследование, пусть даже проведено оно было при прежнем начальнике управления, у которого он был заместителем.
Глянув на меня, он, по-видимому, решил, что такого коротышки опасаться нечего, и сразу начал настаивать, чтобы к расследованию подключились его люди. Я отказался и попросил связать меня с Москвой. Старший майор попер на меня — о чем докладывать, поработай сначала под руководством моего зама по контрразведке, тогда и доложишь! Пришлось настоять на своем — настоять решительно, чего местный начальник никак не ожидал от недомерка с петлицами младшего лейтенанта.
При телефонном разговоре с Федотовым он не присутствовал, но, полагаю, ему сразу донесли — московский гость сообщил своему начальнику, что встретили его в высшей степени гостеприимно (что было враньем), местные товарищи пообещали помогать во всем, что потребуется для выполнения задания Берии (чтобы защитить свои задницы). Услышав о Палыче, старший майор сразу сменил тон, и мы втроем, включая его заместителя, не взирая на позднее время, засели за разработку плана мероприятий.
 
Я до сих пор поражаюсь чутью Федотова, отправившего меня именно в Пермь, а не в Свердловск или, скажем, в Краснозатонск, где казалось бы происходили главные события. Это был гений контрразведки. В то время других и не держали.
Что касается профессионализма…
В Перми я впервые столкнулся с присущим работникам на местах дремучим непониманием методов работы спецслужб, в первую очередь, на фронте борьбы со шпионажем. Местные чекисты мало того, что действовали неповоротливо, — хуже, что, осуществляя оперативные мероприятия, они до сих пор вдохновлялись призывами прежнего наркома: «ищи врагов чутьем», «подозреваемых немедленно в «ежовые рукавицы». Одним словом, «не умением, а числом». В этом я убедился, когда в половине пятого утра — за окном еще была тьма-тьмущая! — мне доставили первого свидетеля из тех, кто проходил по делу о поджоге.
Задержанный Фельдман держался с достоинством, но было видно, что мысли его крутились где-то очень далеко от существа нашего разговора. Как ни старался, он не смог припомнить ничего интересного и постоянно заверял «гражданина следователя», что мало что знает, а если бы что-то знал, сразу бы доложил начальству. Да, он первым поднял тревогу. Да, активно участвовал в тушении пожара. Да, не снимает с себя вину за ротозейство, но, помилуйте, я же сразу примчался на лесопилку. Это могут подтвердить все, кто участвовал в тушении пожара. Гражданин начальник, — Фельдман прижал руки к груди — я поднял всех, но в чем моя вина, если Маша Еремина в ту ночь была отвезена в роддом, где и родила мальчика весом четыре килограммов двести граммов. По этой причине она никак не могла участвовать в организации поджога.
Я уставился на него как на умалишенного. Мы вот так (Трущев изобразил такого лопуха, что я не удержался от улыбки), как сейчас, сидели и пялились друг на друга. В этот момент зазвонил внутренний телефон — привезли следующего по списку, сторожа Берендеева, дежурившего в ту ночь, когда сгорела лесопилка. Куда его?..
Я попросил дежурного поместить Фельдмана в свободную комнату и приказал доставить Берендеева.
Этого и спрашивать ни о чем не надо было. Услышав о пожаре, он с готовностью предложил свои услуги и с неожиданным слезливым остервенением покаялся, что у него все внутри закипает, когда он видит, сколько еще троцкистов и двурушников прячется по темным углам. Они не брезгуют даже пивной, куда Берендеев часто захаживает с «наблюдательными целя’ми».
Что он может сказать насчет пивной?
Берендеев наклонился ко мне, как бы устанавливая более доверительные отношения со следствием, и, цыкнув зубом, доложил.
— Гражданин следователь, в пивной на улице Карла Маркса… — он, привлекая мое внимание к названию улицы, поднял указательный палец, — разбавляют пиво!
Затем многозначительно подмигнул, словно я должен был сам догадаться, чем грозит власти рабочих и крестьян такого рода вредительство.
— Я докладывал в инстанции, но там не реагируют…
Еще один намек с подмаргиванием — мол, сам догадайся, где прячутся недобитые троцкисты и двурушники. Затем Берендеев начал закладывать всех подряд — и тех, кто принимал участие в тушении, и тех кто не принимал. Последние, по смыслу его рассуждений, как раз и являлись поджигателями, особенно эта блядь, Машка Еремина, которая замаскировалась в роддоме. А ведь общественности до сих пор неизвестно, кто является отцом ребенка.
 
Если кому-то эти бредни покажутся юмором и сатирой, вроде «нарочно не придумаешь», — он ошибается. В словесном поносе, который буквально хлестал из Берендеева, отчетливо слышался истошный, беззвучный вопль перепуганного насмерть человека. Стоило мне упомянуть ту или иную фамилию, как он уже был готов выложить всю подноготную этого присмиренца или пособника.