Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
— Что же ответил этот заядлый пацифист? — поинтересовался генерал.
— Он разочаровал меня. Я полагал, что лауреат нобелевской премии имеет более широкий кругозор, чем размеры атомного ядра. Он заявил, что на сегодняшний день эту идею осуществить невозможно.
Генерал нахмурился.
— Ты поспешил, Алекс. Впредь имей в виду, что только вышестоящее начальство может дать разрешение на подобные консультации. Впрочем, можешь сослаться на меня, тем более, что Бора скоро доставят в Берлин. Пора закручивать гайки. Тотальная война шутить не любит. Пусть датчане тоже засучат рукава и потрудятся на нашу победу. Все для фронта, все для победы — вот наш девиз! Хватит отсиживаться в дюнах и мечтать о тайнах природы.
— В любом случае, моя детская мечта насчет сверхоружия растаяла как дым, — взгрустнул я.
Магди прикусила губу, чтобы не рассмеяться.
— Все не так плохо, мой мальчик, как тебе кажется, но об этом мы поговорим в мужской компании.
Оставшись один на один, дядя Людвиг сделал мне строгое внушение.
— Проявляй инициативу только там, где требует дело: в технических вопросах, в организации производственного процесса. Не теряй бдительности, старайся заранее уловить всякий намек на саботаж или вредительство. Главное, зарекомендуй себя с самой лучшей стороны.
О чуде-оружии он выразился немногословно и чрезвычайно напыщенно. Сообщил, что в глубоких подземельях рейха (он так и выразился — «глубоких подземельях») куется страшное оружие, которое в мгновение ока сокрушит всех наших врагов: от «обнаглевших англосаксонских плутократов» до «взбесившихся от крови большевиков». Потом добавил — в этом деле нельзя спешить. Без пяти двенадцать фюрер извлечет на свет «молот Тора», и тогда посмотрим, на чьей стороне будет победа.
Я не узнавал дядю Людвига. Друг отца запомнился мне как веселый, способный подшутить над собой, господин, один из немногих, кто снисходительно относился к блажи отца отправиться в Советский Союз. Впрочем также он относился к любой блажи, вплоть до самой тевтонской. Ранее он никогда не использовал такие слова как, «заядлый пацифист», «закрутить гайки», «обнаглевшие англосаксонские плутократы» и прочую, обычную для того времени галиматью. Мне казалось, поймать его на такой шелухе как «чудо-оружие» было невозможно.
Как говорится, никогда не говори никогда.
Мне ничего не оставалось, как горячо согласиться с ним. Правда, для донесения жидковато.
* * *Домой я добрался поздним вечером. Анатолий ждал меня. Он сидел в моем кресле и потягивал мой коньяк, которым я незадешево обзавелся на черном рынке в Копенгагене. Напиваться перед дальней дорогой — это так по-русски. К тому же на столе стояла еще одна рюмка.
Пустая.
Увидев меня, Первый спросил.
— Что у Майендорфов?
— Кажется, все прошло чисто. Насчет Бора дядя Людвиг сам предложил сослаться на него.
— Что Магди?
— Очень выросла. Мне показалось, она обо всем догадалась, но будет молчать.
— Почему?
— Ты произвел на нее сильное впечатление. Да что мы все о девицах!.. Как прошла встреча?
— Без проблем. Подтверждено прежнее задание — полноценное внедрение в структуру Дорнбергера, а также поиск подходов к Урановому проекту. Товарищ Вилли подчеркнул — Центр интересуют любые сведения по этому вопросу. От тебя ждут результат. Но это не все.
— Что еще?
— Центр передал пожелание вплотную заняться Майендорфом. При этом Москва предупреждает, спешить запрещается. Ни в коем случае нельзя рисковать добытой с таким трудом выигрышной позицией. Работай на перспективу, но упускать из виду материалы, которые проходят через группенфюрера Людвига фон Майендорфа, ты не имеешь права.
Неожиданно голос Первого дрогнул.
— Прости, дружище, у меня очень мало времени. Я должен исчезнуть из Берлина до полуночи.
После паузы он прибавил.
— Отзывают в Москву, — затем Толик помялся и развел руками. — Не знаю, как и сказать.
— Говори прямо?
Анатолий поднялся, налил коньяк в обе рюмки, поднял свою.
Мне тоже пришлось встать — отчего не выпить перед дальней дорогой. Я взял соседнюю рюмку.
— Крепись, Алекс.
Рука у меня дрогнула.
— Давай не чокаясь. За Тамару.
Я выпил, не сразу осознав, что он сказал, потом у меня внутри все затрепетало, но я не выдал себя.
Я сел.
— Как это случилось?
— В медсанбат попала бомба. Весь персонал, раненые — всех разом.
Что мне оставалось, как не крепиться, но даже укрепившись, мне трудно было отделаться от мысли, что судьба порой очень гнусно поступает с человеком.
Я дал волю антимониям.
Я заплакал.
Я плакал и вытирал слезы.
— Насчет задания… — тихо выговорил Толик.
— Что еще?
— Ты очень любил ее?
Я пожал плечами.
— Какое это имеет отношение к делу?
— В Москве рассудили, что самый верный путь к Майендорфу лежит через женитьбу на Магди.
— Я всегда был уверен, что в НКВД сидят железные люди. А может, это идея твоего папаши? Он всегда мечтал сделать тебя единственным наследником. Что с Петькой?
— Он с бабушкой. О нем позаботятся. Так как насчет Тамары, очень любил?
— Зачем тебе это?
— Чтобы поддержать, помочь напоследок.
— Я не собираюсь плакаться в жилетку.
— И правильно! Я на твоей стороне, но не буду скрывать, Майендорф — жирная утка. Поверь, Алекс, я с тобой.
— Вот и женись на Магди, а я отправлюсь в Москву. Неужели мы не сумеем их развести?
— Трущева не обманешь. Этот умеет читать мысли. Что касается Магди, в ней нет двуличного фанатизма папочки, но она не по мне.
Я промолчал.
— Еще просили сообщить, что крах фашистской Германии неизбежен. Песенка Гитлера спета, его наступление под Курском провалилось.
— Решили подсластить пилюлю?
Первый промолчал, затем добавил.
— Трущев просил передать соболезнования, а также соболезнования его непосредственного начальника и непосредственного начальника его непосредственного начальника.
Я был благодарен Толику за то, что он пустил «пилюлю» мимо ушей — мало ли что может сорваться с языка в трудную минуту.
— Что я должен ответить? — спросил я. — Служу Советскому Союзу? Скажи как брат.
— Как брат прошу, крепись, Алекс. И запомни, я с тобой.
Баронесса, устроившаяся в шезлонге, внимательно прислушивалась к нашему разговору. Неожиданно она встала и, не снимая шляпу, подошла к воде. Коснувшись воды большим пальцем ноги, баронесса тут же отдернула ногу.
Я вздрогнул. Меня пронзило — история решила утопиться? Она владеет русским, и эта давным-давно погибшая соперница до сих пор тревожит ее? Она до сих пор страдает от ревности? Или ее взволновали слова мужа, что, вступая во взрослую жизнь, она так и не округлилась. К сожалению, даже к седьмому десятку она не успела стать толстушкой, но какое это имело значение. Мой долг спасти историю, напомнить о шляпе.
Я бросился к Магди. Алекс-Еско окликом остановил меня.
— Она всегда так купается.
Магдалена фон Шеель повернулась ко мне и, улыбнувшись, кивком подтвердила — чтобы не напечь голову, она всегда купается в шляпе. Она протянула мне руку, и я помог ей войти в воду.
— Danke, — поблагодарила она.
Из моря неожиданно близко вынырнул активист и неунываха Закруткин, обрызгал перепугавшуюся баронессу, и я вернулся на свой топчан.
— Простите, Алекс, — поинтересовался я, — как скоро вы исполнили приказ Центра и предложили фрау руку и сердце?
— Ты хочешь спросить, долго ли я хранил верность? Отвечу — до конца войны. Мы с Магди поженились в сорок седьмом. Она нищенствовала. Несмотря на университетский диплом, ее не брали на работу. Она же дочь нацистского преступника и попала под кампанию по денацификации.
Я бросил взгляд в сторону баронессы, весело перебрасывающейся брызгами с Закруткиным. По-видимому, у госпожи истории в личной жизни тоже не все гладко.