Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— …мы случайно встретились в Дюссельдорфе, она жила на улице Канареек. Я накормил ее в какой-то забегаловке, и Магди призналась, что никогда не теряла надежду, что я отыщу ее. Она верила, мы обязательно встретимся. Она мечтала об этом с того самого момента, когда мы детьми расстались в Дюссельдорфе, и тогда, когда капитуляция разбросала нас по разрушенной Германии. Мы, немцы, в этом смысле ничуть не лучше, чем романтически настроенные русские. Эта мечта давала ей силы выжить. Она не пошла на улицу. Она работала в прачечной, стирала вручную. Я не мог не оценить такую привязанность. Нам, русским, это трудно понять, тем более что она все знала — и про меня, и про Толика.
Алекс-Еско потянулся, и с неуловимой долей пронзительной искренности признался.
— Знаешь, я не жалею. Хотя отдельные сомнения были. В поезде у меня было время задуматься о будущем. Попробуй сам сочинить, о чем я размышлял в ту ночь.
Он задумался.
— Ну, например, о том, что перед отъездом в Советскую Россию, мне в руки попалась книжка профессора Оберта «Die Rakete zu den Planetenräumen». [72] Мне тогда было десять лет, но я все понял. Эта книга перевернула мою жизнь, ее автор стал властелином моих снов. В этом смысле поездка в далекую варварскую Россию, где, по мнению буржуазно настроенных дюссельдорфцев, на каждом углу можно наткнуться на комиссара или чекиста, и если тебе повезет увернуться от них, непременно окажешься в лапах сибирского медведя, — представлялась мне крушением всех надежд.
Россия вполне подтвердила мои опасения, пока мой одноклассник Колька Флейшман не предложил мне записаться в кружок любителей межпланетного воздухоплавания. На собрании кружка я заявил этим дикарям, что межпланетного воздухоплавания не бывает и между космическими телами нет ничего, кроме вакуума, но мне не поверили. Я подтвердил свои слова цитатой из Оберта.
Мне не верили два дня, затем прибежали все — и Флейшман с книгой Цандера, и Степа Бурнаков, и все-все. Они принялись качать меня, предложили быть старостой.
Как я должен был поступить? Презирать их за незнание или вместе с комсомолом приступить к постройке модели ракеты?
Я благодарен отцу — он посоветовал влиться, пусть даже он имел в виду что-то совсем иное, чем я, но очень скоро несовместимость отцовского наследия и жажды космоса прорезалась остро. Это случилось еще до Трущева. Может, поэтому я поверил Николаю Михайловичу. Чем черт не шутит? Может, он со всеми этими симфонианами, согласоидами и прочей метафизической ерундой, знает что-то такое, что поможет мне совместить самого себя с самим собой.
— И каков результат? — не удержался я.
Барон фон Шеель широким жестом указал на свое вполне сохранившееся тело.
— Результат у тебя на глазах. Выжить в этом мире, дружище, и при этом не потерять уважение к себе, сохранить дистанцию между собой и другими, а также не поддаться на зов эйдосов — это и есть самый главный, самый нужный человеческий подвиг. Конечно, тебе придется постараться изложить эти антимонии более художественно, более популярно, но ты не тушуйся. Попробуй выжать из читателя слезу, дави на сочувствие. Как-нибудь так — «Горе, горе! Не поднимается рука описать тебе, дорогой читатель, какой шок испытал мой герой, когда на вокзале в Штеттине он наткнулся на встречавшего его Франца Ротте».
Выбравшийся из воды Анатолий Константинович накачал надувной матрас, улегся рядом и заинтересованно прислушался.
— …Ротте выскочил передо мной как черт из табакерки и с ходу начал клянчить деньги.
Я, успевший сдать зачет по обращению с толстяком, напомнил, что сначала он должен отдать триста марок, которые занимал у меня перед поездкой в Данию. Гауптштурмфюрер, ничуть не смущаясь, заявил, что как раз об этой «злосчастной» поездке он и хотел со мной поговорить.
К шантажу он приступил сразу, как только мы устроились в купе местного поезда, отправлявшегося в Свинемюнде. Мне стало ясно, насколько был прав Анатолий, предупреждавший меня о том что эта тыловая очковая змея никогда не теряет ни бдительности, ни наглости.
 
— Алекс, — поделился со мной референт отдела «С4», — ты вел себя легкомысленно. Я понимаю, это наследственность, но ссылаться на отца — не лучшая линия обороны. Я, например, не знаю, как отнесется служба безопасности к твоим подозрительным контактам.
— Что ты имеешь в виду?
— Встречу с этим лауреатом из полукровок.
Не знаю, как бы я повел себя, встретившись с этим боровом без серьезной подготовки, но теперь я имел подготовку. Я сразу понял, что либеральничать, как позволял себе Закруткин, нельзя. Каждая уступка только добавляла козырей в игру этого богослова.
— Он был чертовски опасен, — прокомментировал Шеель, — особенно в погоне за деньгами несчастного Альфреда фон Шееля. Что он знал о моем отце, что позволяло ему вести себя со мной так бесцеремонно?.. Я решил проявить твердость и потребовать вернуть долг, о котором шла речь. В противном случае…
Ротте явно не ожидал отпора и сразу выложил карты.
— В противном случае я не смогу помочь тебе выкрутиться из ловушки, в которую ты сам загнал себя.
— Что может быть криминального в посещение известного ученого?
— О-о, это долгий разговор. Факт встречи налицо и, когда тебе предъявят обвинение, будет поздно?
— Ты собираешься предъявить мне обвинение?
— Я — нет, но есть другие, чересчур бдительные. Я хочу предупредить тебя об опасности, ведь мы же друзья, а ты ведешь себя бесцеремонно. Неужели тебе жалко какие-то триста марок.
— Двести.
— Ну, ладно, двести.
— Прости, Франц, я вероятно плохо разбираюсь в твоих конспиративных штучках, однако мне трудно поверить, что найдется такой смельчак, который предъявит обвинение группенфюреру Майендорфу.
Ротте насторожился.
— Ты хочешь сказать, что Майендорф давал санкцию на контакт с Бором?
— И не только он. Мне также есть о чем доложить генералу Дорнбергеру. Так что этот раунд, дорогуша, ты проиграл.
Я похлопал его по плечу.
— Возможно, — охотно согласился Ротте, — но партия не закончена. Чтобы довести ее до конца мне позарез нужны двести марок. Мой здешний начальник ловко сдает в покер.
— Я не возражаю, если ты с присущей тебе проницательностью и юмором опишешь местные нравы и посоветуешь, к какой партии примкнуть, чтобы не остаться в дураках. К тем, кто мечтает о полете на Марс или к тем, кто считает, что в первую очередь следует добраться до Венеры?
Франц приставил палец к губам.
— Об этом ни слова. Там, — он неопределенно ткнул пальцем в сторону, — очень не любят, когда наши лучшие умы тратят силы на такие пустяки, о которых ты только что упомянул. Все силы на защиту фатерлянда! Проломим головы врагам тысячелетнего рейха! Наше вундерваффе самое могучее вундерваффе в мире!!
  
Глава 4
 
— …На полигон я прибыл 17 августа, однако никто не удосужился известить коменданта о моем приезде. Оберст-лейтенант прямо заявил — никаких указаний насчет обер-лейтенанта фон Шееля к нему из административного амта (управления) не поступало. Он выправил мне аусвайс и предложил дождаться вызова к начальству, а пока мне предписывалось не покидать жилгородок. По окрестностям гулять можно, однако к охраняемым объектам приближаться запрещается. Следуя совету дяди Людвига, я не стал проявлять активность. Устроившись в отеле «Швабес», я отправился бродить по острову.
Пенемюнде оказался на редкость мирным и живописным уголком, почище Копенгагена. Это был настоящий курорт — песчаные дюны, вековые сосны, уютные домики. В прогалах между деревьями проглядывало серо-голубое море. Было жарко, так что я искупался. Затем добрался до озера Кёльпин, и, минуя завод по производству жидкого кислорода, вернулся обратно. Вечером посетил кинотеатр, в Пенемюнде, где посмотрел «Вохеншау». После сеанса по дорожке через сосновый бор направился в отель.