Бог Ярости (ЛП)

О, черт.
— Вот так, малыш, — он вводит и выводит свой член из моего рта, ударяя пирсингом по задней стенке моего горла. — Трахни свою задницу моими пальцами.
Я с ужасом понимаю, что раскачиваюсь вперед-назад, губы раздвинуты, чтобы он мог трахать меня своим членом, а я помогаю ему входить и выходить из моей задницы.
Гребаный блять.
Он вытаскивает чужую версию меня, когтями разрывая все меры предосторожности, которые у меня были.
Он приближается, и я теряю контроль.
Прикасается ко мне, и я спотыкаюсь, качусь, падаю, падаю, падаю…
Пальцы Николая царапают что-то внутри меня, и я почти теряю равновесие.
— Вот оно, — похоть в его голосе распирает меня, подталкивая к краю. — Блять… Я сейчас кончу…
Он прижимает пальцы к этому тайному местечку один раз.
Два раза…
На третий меня охватывает жар, и все звуки, которые я хочу произнести, заглушаются спермой, заливающей мне весь рот, губы и лицо.
Но не это заставляет меня кричать. Это мой собственный член, выплескивающий сперму на грудь, лицо и руки Николая.
Она продолжается и продолжается, разбрызгиваясь повсюду и украшая простыни.
Пожалуйста, не говорите мне, что я просто кончил без всякой стимуляции моего члена.
Я отстраняюсь от Николая, и он вынимает пальцы из моей задницы. Моя дырочка сжимается вокруг них, словно желая удержать их там. Что за…
— М-м-м… — Николай проводит другой рукой по сперме на своей груди, размазывая ее по татуировкам, а затем подносит пальцы ко рту. — На этот раз ты определенно устроил беспорядок. Блядски горячо.
Я пытаюсь вырваться, но в итоге спотыкаюсь о его конечности и падаю рядом с ним на кровать.
Николай, похоже, не чувствует моей тревоги, потому что перекатывается, переворачивается и нависает надо мной. Его величественное тело, хотя и огромное, не кажется угрожающим. Кончик кулона скользит по моему горлу, словно лаская. Распущенные волосы обрамляют его лицо, и мне приходится удерживать себя, чтобы не прикоснуться к ним.
— Ты ведь собираешься меня поцеловать, правда? — спрашиваю я, моя защита на исходе.
Он ухмыляется, глаза блестят озорством.
— Ты знаешь, что собираюсь.
— А если я попрошу тебя не делать этого?
— Мы оба знаем, что твой рот — гребаный лжец, если только я не пожираю его, — он высовывает язык и слизывает свою сперму с моей челюсти и губ, а затем возвращает ее в мой приоткрытый рот, кормит меня своей спермой, заставляя снова почувствовать его вкус и проглотить все до последней капли.
Когда он целует меня, мне кажется, что я теряю часть себя, которую уже никогда не смогу восстановить. И все же я не могу не зарываться пальцами в его волосы, не стонать ему в рот, не скользить языком по его языку, не сосать, не кусать и не забываться.
На одно мгновение я теряюсь и позволяю себе погрузиться в сон.
Он отрывает свой рот от моего, и мне приходится физически удерживать себя от того, чтобы не погнаться за его языком и не прижать его к своему.
Николай в последний раз оттягивает мою нижнюю губу, прежде чем отпустить ее и оттолкнуться, чтобы встать, а его палец дразнит мой сосок по пути.
— Я сейчас вернусь, малыш. Не двигайся.
Я поворачиваю голову в сторону, наблюдая за тем, как напрягаются его чернильные мышцы спины, как путаются его волосы от того, как сильно я дергал и сжимал в кулаке их чернильные пряди.
Где-то в центре груди у меня болит.
Почему, черт возьми, он так красив и почему меня… так тянет к нему?
Разве я не должен быть сломлен?
Несколько секунд я смотрю на белый потолок, но затем, когда дымка удовольствия исчезает, я моргаю, прогоняя смятение, и трезвею.
Ноги еле держат меня, когда я встаю и хватаю одежду, а затем, неловко надевая ее, бегу к лифту.
Внутри я замираю, указательный палец нависает над желтой кнопкой первого этажа, а затем я делаю то, что делал всю свою жизнь.
Убегаю. Отрицаю. Притворяюсь.
Тошнота подкатывает к горлу, когда я нажимаю на кнопку.
Дверь закрывается, мои пальцы находят волосы на затылке, и я оттягиваю их, но никакая боль не заглушает чувство потери, ползущее по моим конечностям.
 
Прошлой ночью я не смог уснуть.
Впервые за восемь долбаных лет я не сомкнул глаз.
Ни одного.
Я ворочался и ворочался, принял три холодных душа, выпил больше травяного чая, чем в викторианской Англии, и отправился в свою студию, но ничто не помогло мне уснуть.
Я даже воткнул в руку свой швейцарский армейский нож, но острие нанесло лишь небольшой порез, а вытекшая кровь не смогла прогнать чернила, которые поглотили меня до пояса, убив всякое удовольствие, которое я испытывал предыдущей ночью.
С чего ты взял, что можешь наслаждаться чем-либо, когда ты чертовски ущербный?
Несмотря на эти мысли и черное лицо в зеркале. Несмотря на кровь, которая хлынула из меня, и красные мазки на холсте, я не могу побороть в себе надежду или кипящее ожидание, которое охватывает меня, когда я выхожу из особняка и делаю свою ежедневную фотографию.
Я не собирался брать наушники, так как Николай всегда снимает их, иногда не очень аккуратно, но если я не надену их, он подумает, что это из-за него.
А разве это не так?
Я игнорирую голос в голове, ставя музыку на паузу, сердце бьется все быстрее, чем дальше я удаляюсь от особняка.
Впервые я радуюсь чему-то и желаю этого всеми фибрами своего существа. Настолько, что это начинает меня пугать.
Впервые я задумался о том, чтобы терпеть боль, лишь бы сначала получить удовольствие.
По крайней мере, на какое-то время.
Мои ноги останавливаются, когда передо мной возникает крупная фигура, и я замираю, пока он вынимает оба AirPods из моих ушей.
Николай без футболки, что не является чем-то новым. А вот что ново, так это дикий взгляд его глаз. Его тон, однако, звучит саркастически.
— Доброго дня тебе, цветок лотоса. У тебя есть что мне сказать?
Я сглатываю ужас, который собирается у меня в горле, и говорю спокойным голосом.
— Нет. С какой стати?
Он делает шаг вперед, а я отступаю на шаг назад. Если я не позволю ему приблизиться, все будет хорошо.
Все становится только хуже, когда он прикасается ко мне.
Николай останавливается и хватается за цепочку, дергая пулю, пока я не убеждаюсь, что он ее порвет.
— Я же ясно сказал тебе не двигаться прошлой ночью, так почему ты убежал и игнорировал мои сообщения?
Он писал? Я поставил телефон в режиме «Не беспокоить» с тех пор, как вернулся домой, и достал его только сейчас, чтобы сделать фотографию. Но прежде, чем я успеваю предложить неубедительное оправдание, Николай проводит пальцами по своим распущенным волосам.
— Твоя игра в эмоциональные качели была очаровательна в первые несколько раз, но тебе нужно прекращать. Не заставляй меня делать это за тебя. Мы оба знаем, что мои методы не пересекаются с твоими хорошими манерами.
Я глубоко вдыхаю.
— Убирайся из моей жизни, Николай.
— Ответ — нет.
— Я хочу, чтобы ты ушел.
— Все равно нет.
— У тебя нет гордости?
— Что это за хрень? Это съедобно?
Я издаю возмущенный звук.
— Я не знаю, какого черта ты на мне помешался, но я говорю тебе, что это невозможно. Я не гей.
Он разражается хохотом, звук царапает по краям моего рассудка, и я хочу протянуть руку, чтобы остановить его, но не могу пошевелиться.
Заткнись.
Заткнись, мать твою…
— Не гей? — усмехается он. — Малыш, ты кончил три раза на мою руку, рот и гребаные пальцы. Ты захлебнулся моим членом и кончил из-за простой стимуляции простаты. Если это не гейство, то я не знаю, что это.
— Хватит болтать, — прохрипел я, пытаясь побороть стук в голове.
Мне нужно уйти, пока он не увидел во мне уродливое чудовище, которым я на самом деле являюсь.
— Что за… — он хватает меня за руку, и на долю секунды мне кажется, что мир снова накренился на своей оси.