Бог Ярости (ЛП)

Сейчас мне кажется, будто он никогда и не уходил.
Он заливает свои травы в прозрачном чайнике горячей водой, затем ставит его на поднос с двумя чашками и несет сюда.
Брэн садится напротив меня, между нами стоит поднос на журнальном столике. Звук грозы и проливного дождя на какое-то время становится единственным шумом.
— С чем на этот раз этот дурацкий травяной чай?
— С лимоном и имбирем, — говорит он, а затем смотрит на часы, чтобы засечь время.
Раньше я бы заполнил тишину и ухватился бы за любую возможность поговорить с ним, побыть рядом. Я бы уже либо прижимал его голову к своему бедру, либо использовал как подушку.
Однако прямо сейчас я заставляю себя сидеть на месте и молчать, мои пальцы впиваются в спинку дивана, чтобы не дать им сделать какую-нибудь глупость и разрушить этот план.
Брэн смотрит на свои часы, кажется, целую вечность, прежде чем наконец поднимает глаза и испускает долгий вздох.
— Зачем ты привез меня сюда?
— Чтобы услышать твой ответ на мой предыдущий вопрос. Ты хочешь, чтобы все это закончилось?
Его кадык подергивается вверх-вниз, когда он сглатывает. Удары молний отбрасывают резкий свет на его красивое лицо, а вдалеке раздаются раскаты грома. Молчание длится несколько тяжелых секунд, прежде чем он склоняет голову и качает ею.
Мне приходится подавить улыбку, потому что, черт возьми, он чертовски горяч.
Можно я просто трахну его?
Нет, Коля. Хоть раз контролируй свое гребаное либидо и оставайся в режиме ожидания.
— Используй слова. И смотри на меня, когда говоришь.
Он медленно поднимает голову, его глаза погружаются в мои. Дождь, барабанящий по крыше, задерживается на несколько мучительных ударов, прежде чем он заговорил напряженным голосом.
— Я должен произнести это вслух?
— Да.
— Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — его голос настолько тихий, что я едва его слышу. — Теперь счастлив?
— Нет.
— Что… почему?
— Я не хочу возвращаться к тому, что было раньше.
Его губы приоткрываются, он дергает за свои дурацкие волосы, а голос звучит напряженным, даже сдавленным.
— Тогда зачем спрашивал? Зачем привез меня сюда? Это… игра?
— Возможно.
— Если ты думаешь, что можешь играть со мной…
— А почему, блять, не могу? Разве ты недостаточно поиграл со мной?
— Я… не играл.
— У нас разные мнения на этот счет, — я наклонился ближе, сидя в своем кресле. — Вот как это будет, Брэндон. Мне плевать, раскроешь ты свою ориентацию или нет. Это твое решение. Но ты больше не будешь постоянно уходить.
— Но все дома…
— Ничего не хочу слышать. Если ты хочешь меня, то только на таких условиях.
— А если я не смогу?
— Дверь вон там. Не дай ей ударить тебя, когда будешь выходить.
Вены на его шее почти лопаются, и он крепче хватается за волосы, дергая и дергая их. Я вижу противоречие в его глазах, и мне это не нравится. Мне не нравится, что он причиняет себе боль, и часть меня хочет остановить это.
Но я не буду этого делать. Потому что Брэн из тех, кого нужно спустить с высоты.
Он балансирует на грани, я чувствую это и ощущаю в воздухе его внутренний конфликт.
Всего один толчок.
Я достаю телефон.
— Что будешь делать, опрятный мальчик? Дай знать, если собираешься уйти, чтобы я мог позвонить кому-нибудь другому.
Его глаза вспыхивают ужасающей яростью, и он опускает руку, напрягая мышцы. Ни конфликт, ни тревога больше не накатывают на него волнами. Остался только гнев, застывший в его глазах.
— Так это и есть твоя цель? Избавиться от меня, чтобы вернуться к своим приятелям по сексу?
— Почему тебя это волнует?
Он вскакивает, огибает стол и забирается на меня сверху. Сжимает в кулак мои волосы, колени прижаты по обе стороны от меня. Ело тело нависает над моим, вибрируя от напряжения, даже когда его голос звучит ровно и угрожающе.
— Ты прикасался к кому-нибудь еще, Николай? Мм?
Я смотрю на него, сжимая и разжимая руку на диване, чтобы не схватить его за бедро или спину. Везде, где я могу до него дотронуться. Боже, я чертовски скучал по теплу, исходящему от него, и по ощущению его кожи на своей.
 
Еще один толчок. Крохотный.
— Почему ты спрашиваешь? Ревнуешь?
— Не играй со мной. Я даже не соглашался на этот чертов разрыв, так что формально мы все еще вместе. Так скажи мне, Николай. С кем ты трахался? С Саймоном? С кем-то другим? Не смог удержать свой член в штанах, да? Ты жалок.
— Если я жалок, то кто ты? Сумасшедший?
— Если ты не скажешь мне, я уйду прямо сейчас. Кто это был? Кто занял мое чертово место?
— Никто.
Его глаза расширяются, и хватка на моих волосах ослабевает, хотя и продолжает удерживать меня на месте.
— Правда?
— Правда.
— Сюда никто не приходил?
— Нет.
— Почему?
Потому что это наше место и всем другим сюда вход воспрещен.
Но вместо того, чтобы сказать это, я пожимаю плечом.
— А что насчет тебя? Ты трахался с кем-нибудь еще? Мне нужны имена и адреса.
— Ты псих, — он слегка улыбается, прежде чем покачать головой. — Никого не было. Я даже не люблю секс.
— Очевидно, что любишь.
— Только с тобой, — шепчет он, поглаживая пальцами мой пульс рядом с бинтом.
Только с тобой.
Меня переполняет изнутри гордость, и я хочу разобраться в этом вопросе, но не сейчас, поэтому вместо этого задаю самый важный вопрос.
— Значит ли это, что ты останешься?
Его ответ приходит в самой красивой форме.
Мой цветок лотоса смиренно вздыхает, прижимаясь губами к моим.
Глава 23
Брэндон
Я пережил несколько недель, когда едва мог дышать, поэтому прилив жизни, пронизывающий меня, кажется мне чуждым.
Пьянящим.
Вызывающим зависимость.
Я снова в ловушке, совершенно беспомощен в объятиях мужчины, который перевернул мой мир с ног на голову и отказывается уходить.
Человека, из-за которого я почти не сплю с прошлой недели, больной таким беспокойством, какого никогда не испытывал.
Даже за себя.
Я прижимаю свой язык к его языку и целую глубже, мои пальцы тянут и тянут его за волосы, пока он не застонет у меня во рту.
Пока я не опьянею от его вкуса, запаха и тепла. От его дыхания и ощущения его напряженных мышц под моими.
Но самое главное — от пульса, бьющегося в его горле.
Он жив.
Он здесь.
Его руки ложатся на мои бедра, притягивая к себе, и он целует меня с такой же яростью, зарываясь в тот уголок моей груди, к которому у меня нет доступа.
Но мне все равно.
Пока я чувствую, как его сердце бьется о мою грудь, пока слышу его рыки удовольствия, пока чувствую его пьянящий аромат, я могу барахтаться в ненависти к себе.
Я могу справиться с этими злобными голосами.
Я могу притвориться, что я не пустота, не имеющая никакого чувства идентичности.
Я могу вынести все, что угодно, пока у меня есть он.
Потому что Николай — единственный, кто вытаскивает поцелуями боль из меня, пусть даже на время.
Я провожу губами по его челюсти, высокой скуле, а затем по шее, стараясь не касаться пластыря, закрывающего рану.
Вибрация его стона вызывает во мне дрожь, которая заканчивается на моем твердеющем члене.
— Мне жаль, — шепчу я, снова и снова целуя пластырь. — Мне очень жаль.
И не только потому, что я не смог вовремя его спасти.
Мне жаль, что я трус, который не может поцеловать его на людях, но нуждается в нем наедине.
Мне жаль, что я сдался после того, как он прекратил отношения, хотя должен был бороться за него.
Но больше всего мне жаль, что я вообще ему нужен.
Я нуждаюсь в нем так, что словами не передать, и он единственный человек, к которому я испытываю подобное, но он может заполучить любого, кого захочет, учитывая, что он безгранично уверен в своей ориентации.