Девочка, которая воспарила над Волшебной Страной и раздвоила Луну

– Ты что, правда поступил в цирк, Суббота? – спросила она, хищно откусывая гигантские куски.
Марид зарделся от гордости. Почему она раньше не замечала, как он становится хорош, когда краснеет? Как пена на гребне волны в открытом море.
– Когда я только прибыл на Луну, я понятия не имел, чем себя занять, – ответил он с сожалением. – У Аэла была его Библиотека, и это отнимало все его время. Бывали дни, когда я тихо сидел в пустой половинке Кособокой Библиотеки и читал одинокие книги с этих полок, чтобы они не чувствовали себя заброшенными. Но, Сентябрь, я же дитя моря, я не могу долго оставаться на одном месте не вытягиваясь, не вздуваясь, не танцуя, не выплескиваясь, не разбиваясь и не откатываясь. Я обошел весь Альманах вдоль и поперек, всякий раз выбирая новые пути. Всюду было так одиноко. – Суббота опустил глаза. Он не мог этого произнести, когда Сентябрь так пристально на него смотрела. – Как мне хотелось, чтобы ты была здесь, чтобы я мог тебе все показать и услышать твое мнение обо всем. На кого бы ты поставила в гонке единорогов? Понравились бы тебе рисовые кексы, которые гигантские кролики лепили своими серебряными молоточками? Рассмешили бы тебя лунные лицедеи в амфитеатре рядом с моим домиком?
– У тебя есть домик?
Внезапно Суббота показался ей совсем взрослым, хотя Сентябрь точно знала, что на самом деле это не так. Иметь свой собственный домик и бродить каждую ночь по огромному городу! Но Суббота торопливо продолжал, не слыша ее:
– Так что я стал приходить в Постоянный Цирк. Не смотреть представления, нет. Я приходил на репетиции. Они делают прекрасные шоу, но мне больше нравилось смотреть, как они отрабатывают свои номера, иногда ошибаясь, пробуя различные костюмы, разные комбинации артистов и животных, разные па, прыжки, захваты и перевороты. Репетиции казались мне очень живым делом. Я часто думал о том, как бы мне хотелось что-то разучить, постепенно отрабатывая номер шаг за шагом, каждый день. Довести сами движения и впечатления от них до такого уровня, чтобы достаточно было добавить крошечный поворот мизинца, и вот уже появилось что-то совсем новое. Мгновенно переходить от комического кувырка к трагическому падению, от прыжка веры к обороту свершения, от пике отчаяния к подъему духа. И все это осталось бы со мной, понимаешь? – Он поднял взгляд, чтобы убедиться, что она понимает. – Если достаточно долго практиковаться, это уже не зависит от твоих желаний. Твое тело запомнит все. Совсем как пианист, который все барабанит пальцами по бедру, бесконечно повторяя пассаж любимой пьесы и даже не замечая этого. Ты забираешь это с собой в повседневную жизнь, в то, как ты ходишь, поешь, читаешь в Библиотеке, спишь и видишь сны. Всякий раз, когда ты совершаешь движение, оно что-то означает, так же как в цирке, когда ты выступаешь, а все зрители внизу ахают, и хлопают, и закрывают глаза руками, но все равно подглядывают в щелку между пальцами. Малейший поворот мизинца…
Он глубоко вздохнул. Сентябрь никогда не видела его таким взволнованным. Пентаметр ласково потрепал узел на голове Субботы.
– Он думал, что мы не захотим его принять, потому что он из плоти и крови.
– Но мы совершенно открыты, – прощебетала Валентинка, добродушно щипая его за коленку. Сентябрь никак не могла перестать читать текст на ее коричневой щеке, хотя чувствовала, что это чудовищно невежливо. «Несравненная, очаровательная Жозефина, какую необыкновенную радость ты даришь моему сердцу…» – В конце концов, он же родом из моря, а лучшие чернила получаются из каракатицы, так что есть и родственная связь.
Сентябрь подивилась тому, как легко им друг с другом. Суббота даже не краснел, когда они подшучивали над ним.
– Я тренировался изо всех сил, на износ.
– Вздор! – сказала Валентинка, вгрызаясь в толстую самописку, которая хрустнула, как спелая морковка. – Он выполнил перегиб в четверть фолио и двойной загиб уголком в первый же день.
Пентаметр подсунул От-А-до-Л второй конверт, поскольку его громко урчащий желудок, размером поболее, чем у любого из них, требовал добавки. На его сильной смуглой руке Сентябрь прочитала: «Я счастлив. Так ликует звездочет, когда, вглядевшись в звездные глубины…» – окончание строфы исчезало за изгибом большого пальца.
 
– Хотя ты, конечно, тяжел, братец. Нам пришлось каждый вечер делать отжимания – в полном снаряжении, – чтобы приспособиться ловить на лету твою большую синюю тушку.
– Я научился становиться легче, – рассмеялся Суббота. – Морская вода может быть легкой, как брызги, и тяжелой, как киты. И, Сентябрь, я понял, что у меня это действительно хорошо получается. Я тренировался именно так, как хотел. До этого я так усердно репетировал только одно… – он прокашлялся, и звук был похож на шорох волн на песчаном берегу, – что я скажу, когда снова тебя увижу. – Марид заторопился. – Хотя в итоге оказалось, что загибать уголки страниц мне удается гораздо лучше, чем разучивать речи, сколько бы я ни повторял их наедине с собой. И еще, подобно тому как ты смотришь на океанскую качку и испытываешь все чувства от глубокой печали до бурлящего восторга и желания с хохотом броситься в воду, чтобы плескаться в волнах, так и люди, когда смотрят на меня, чувствуют то же самое. Так что я упражнялся снова и снова до тех пор, пока не научился одним изгибом губ переключать эмоции. Когда я на трапеции, люди смотрят и видят меня, они на самом деле меня видят и радуются так, будто я делаю это специально для них. – Марид поднял голову и посмотрел на сверкающие гимнастические снаряды. – Когда я там, наверху, я настолько далеко от клетки, насколько это возможно.
Глаза Сентябрь наполнились слезами. Она помнила, как в первый раз его увидела, скрюченного в ловушке для омаров, куда его засунула жестокая Маркиза, согнутого, сломленного, загнанного и забытого. Она тряхнула головой, и слезы разлетелись в стороны.
– Я так рада за тебя. – Она постаралась сказать это как можно веселее. И она действительно была рада. Даже бедный прекрасный Суббота знал, кем бы он мог стать и чего добиться в мире. У Аэла была библиотека, у Сивиллы – дверь, у Балласта – корабли, а Сентябрь все еще была только самой собой и могла лишь смотреть из публики, как Суббота блистает на арене. – Дома меня вечно спрашивают, кем я хочу быть, когда вырасту. Будто все, как оборотень, могут превращаться по желанию из мальчика или девочки во что-то еще, в грифона, или в кресло, или в акулу! Но ты… ты действительно превратился в… полет фантазии, как и обещано на афише. Человек цирка. – И это был первый раз, когда она подумала о Субботе как о человеке.
Суббота как-то странно посмотрел на нее. Его темные глаза сияли.
– Нет, нет, вовсе нет. Я все еще Суббота. Просто я теперь немножко больше летающий Суббота, и все! И я, конечно, иду с вами, а как же еще! Для этого и нужны дублеры! Сентябрь, я так ждал тебя, так ждал! Если ты говоришь, что нам надо отправляться, чтобы разобраться с йети, значит, именно этого я хочу больше всего на свете.
Валентинка и Пентаметр посмотрели друг на друга. Они одинаково ухмыльнулись. Одновременно они наклонились к Субботе и поцеловали его в обе щеки, пожали его руки и умчались прочь с такой же невероятной скоростью, с какой мчались через арену, чтобы встретиться с ними. Они карабкались вверх к платформам, проворные, как кошки. На босой ноге Валентинки сверкнуло посвящение: «Мой милый шалун». На другой ноге – «Мой дорогой мальчик». Пятки Пентаметра радостно извещали: «Люблю тебя до самых глубин, широт и высот, которых способна достичь моя душа».
Взобравшись наверх, они кивнули сначала друг другу, потом вниз – Сентябрь и Субботе. Они раскачивались на своих перекладинах, а в это время их тела складывались, но на этот раз не в бумажные самолетики. Вдоль их рук и ног разворачивались и сворачивались треугольнички бумаги, так что, когда Валентинка и Пентаметр встречались, хватая друг друга за запястья, под коленки или подмышки, когда они вместе крутили сальто или падали вниз так стремительно, что даже Суббота ахал, из фрагментов слов и сонетов, отпечатанных на их телах, собирались новые строчки. А Сентябрь, задрав голову, читала сообщение, которое труппа «Аэропочта» выписывала в воздухе: