Потому что (не) люблю

И в тот момент, когда я уже представил, как мои пальцы сжимаются на её шее, из випки, озабоченно прижимая телефон плечом к уху, вышел Хачатурян – главный архитектор города. Следом братья Лебедевы – москвичи, основные арендаторы едва-ли не всего побережья Волги южной части города. Немного погодя показался ещё какой-то смутно знакомый тип, кажется, кто-то из нынешней политической элиты местного пошиба. И только после этого, спустя ещё минут пять, вышел и сам Горовец в компании секретаря.
– У тебя есть ещё пара секунд, чтобы одуматься, – достала Анжелка из сумочки помаду. – На свете ведь нет ничего хуже обиженной женщины, странно, что ты этого ещё не понял.
Я решительно встал и двинулся наперерез Горовцу. Увидев меня, он на ходу договаривая что-то секретарю, замедлил шаг.
– Дмитрий Николаевич, – сразу перешёл я к делу, – раз уж мы тут так удачно встретились, может, уделите мне пять-десять минут? Я думаю, что на этот раз вы точно заинтересуетесь.
– Железо? – так же сходу перешёл к делу и он. – Ну нет, Данила Саныч, ну я тебе сотню раз уже говорил, что не моё это. Не то что тема плохая, не то, что не выгодно – а просто не лежит у меня к этому, ты же знаешь.
– Здесь речь уже не о металлургии в узком смысле, а скорее о вертикальной интеграции отрасли в целом. На региональном уровне, с заделом на расширение, конечно. В двух словах сложно объяснить, дайте мне десять минут.
Он остановился.
– Так ты действительно на холдинг замахиваешься? Серьёзная заявка.
– У меня всегда всё серьёзно, вы же знаете.
– Значит так, – глянул Горовец на часы, – сейчас я уже не настроен, у меня голова кругом от Лебедевых. Ты, кстати, слыхал, что они затеяли? Элитный жилищный комплекс на Волге. Вот это мне интересно, тут и оборотность, и срочность совсем другие. Они, кстати, тот участок, что сразу за твоим Центром приглядывают. Берег, правда, обрывистый, но тем интереснее задача. А железо, это…
– Десять минут. Перспективы очень широкие, вы оцените.
– Вот проныра, а! – притягивая к себе подошедшую Анжелку, усмехнулся Горовец. – Молодой, да хваткий, Юрке бы моему такие яйца! Ладно, давай так, сейчас точно нет, а вот послезавтра, в двенадцать, жду звонка. Там определимся со встречей.
– Спасибо, Дмитрий Николаевич!
– Пока не за что. Звони.
Ударили по рукам и разошлись. Выходя из зала, Анжелка обернулась, и если бы вместо волос у неё росли змеи, они бы угрожающе шипели, точно.
Когда вернулся за столик, там сидел только Кир.
– Маринка где?
– В туалете.
– Ладно, я курить.
– Я с тобой.
Это было ни к чему, но куда деваться. Теперь, когда Владька в больнице, ещё пять-десять минут отсрочки звонка погоды не играли.
– Краля эта, – после недолгого молчания, мотнул Кирей головой на выход, – это то, о чём я думаю?
– А что, прям так очевидно?
– Само на ум приходит.
– Херово.
– Ну как бы да. Пассаж.
Я усмехнулся, сбил пепел.
– В том-то и дело, что я её не трахал, братан. Никогда. И даже близко ничего такого не было. Она так-то пыталась клинья подбить, конечно, но не больше, чем остальные. Я их даже не замечаю, не интересно. А потом случилось восьмое марта. – Затянулся. – Знаешь, что такое бабский офисный корпоратив? Ведьминский шабаш. Нет ничего хуже, чем толпа голодных, неудовлетворённых пьяных баб. Они реально без тормозов. Поэтому я никогда на таком не присутствую. И в этот раз заскочил мимоходом, потому что не поздравить тоже нельзя. Цветочки, премии вручил и откланялся. Поднялся к себе на минутку, а там эта сидит. Голая. Жопой своей на моём дубовом столе. Я, говорит, Данила Саныч, давно пылаю к вам страстью, и вот решилась. Берите меня скорее, я вся горю. Я охренел. Говорю, ну-ка быстро оделась и свалила отсюда, минута у тебя. Вышел в приёмную, через минуту захожу, а она там же, только раком и жопой ко мне. Так, говорит, лучше? До сих пор удивляюсь, как я её там не прибил.
– И?
– И уволил на хер, чего ещё-то? А она, видишь, оказывается обиду затаила. Полгода уже прошло. Сука.
– Н-да уж. Пойди объясни это теперь Маринке.
  
– Маринка знает, что я ей не изменяю.
– Ну, братан, тут дело такое, – скептически хмыкнул Кирей. – Можно много чего знать на словах, а когда до дела доходит…
– Нет, тут другое. – Я помолчал, докуривая. – За все двадцать лет за мной был только один левак. И Маринка о нём знает, я сам рассказал. У нас тогда вообще лютая жесть в жизни происходила. Как раз после того, как… – раздавил окурок в пепельнице. – Ну понимаешь. Год тогда кое-как протянули, а потом рвануло. И вот когда по клочкам собирали друг друга, там без вариантов было идти дальше через брехню. С нуля так с нуля. Получится – значит, да. Нет – значит нет. Иначе бессмысленно. И такого друг другу порассказали… Сначала даже казалось, что не вывезем. Но ничего, справились. Потому что хотели справиться. И я ей поклялся тогда, что ни одной больше бабы на стороне. Никогда. И она знает, что я сдержу своё слово. А я знаю, что она сдержит своё.
– Тогда какая кошка между вами пробежала? Или, думаешь, не видно?
– Я не знаю, братан. Не знаю. Просто в один прекрасный момент раз, и всё. Лёд. Мне кажется, она просто устала от всего этого. Полжизни терять детей, пусть даже нерождёных, но всё равно – это каждый раз минус кусок от сердца. А после гибели Владлена – и вовсе… А тут ещё какая-то сука от медицины сказала ей, что теперь дело может быть в возрасте, и ещё через пару лет всё станет окончательно бесполезно. Маринка тогда почти неделю рыдала. От этого даже я устал, а про неё и подумать страшно. За неё страшно. За себя. За нас. Какая-то очередная жопа, короче.
– Так надо же что-то делать? Психологи там, семейная терапия. У вас же целый кризисный центр в распоряжении!
Я усмехнулся, и не ответил. Разве я не предлагал ей этого? Но она ведь твердит что у неё всё нормально. А сегодня я, кажется, убедился, что это действительно так. Просто в её «нормально» больше не вписываюсь я.
Сказав, что надо сделать пару звонков, задержался на террасе. Проводил Кирея взглядом, набрал номер. Сашка ответила почти сразу.
– Что там у вас, рассказывай! – с плохо сдерживаемым раздражением рявкнул я, наблюдая через панорамную стену, как Маринка мотает на палец прядь волос, пока Кирей киношным жестом подливает ей шампанского, а потом говорит что-то такое, от чего оба они начинают ржать, едва не съезжая под стол. – Доигралась, Саш?!
– Не ори на меня! – вскинулась она в ответ. – У меня и так нервы на пределе! Ты даже не представляешь, каково это, когда ребёнок прямо у тебя на руках теряет сознание и синеет, а ты ждёшь эту долбанную скорую и сделать ничего не можешь! – в голосе её сквознули слёзы. – Мне нельзя так волноваться. Я и так вчера должна была на сохранение ложиться, а тут такое!
Я выдохнул.
– Извини, просто я тоже волнуюсь. Как он, что врачи говорят?
– Влад спит, после капельницы температура упала до нормы. Врачи пока не знают в чём дело. Пока просто наблюдаемся.
– Ну а что за судороги-то? Отчего?
– Тоже непонятно. То ли на температуру, то ли ещё что-то, я не знаю. Завтра будем разбираться, сегодня уже ночь, тут только дежурные врачи, а им, похоже, вообще ничего не надо. Спасибо хоть отельную палату нашли. Ты перевёл деньги?
– Нет, закружился. Сейчас договорим, кину. В какой вы больнице? Может, вас сразу в частную какую-то перевезти?
– Давай доживём до завтра, ладно? Надеюсь, утром всё будет понятнее. Погоди, кажется, Влад проснулся… Сейчас я…
Заминка, возня, хныканье, Сашкин голос: «это папа» на фоне, и наконец, заспанное:
– Пливет…
Дыхание застряло комом в горле. А по лицу наоборот – неудержимо расползлась улыбка.
– Привет, чемпион! Ты чего там, заболеть решил?
– Нет.
– Ну как нет, а мама говорит, вы в больнице?
– Да.
– Ну давай тогда так – ты же у нас мужик, да? Ну вот, а настоящие мужики всегда крепкие. Поэтому ты сейчас быстренько выздоравливаешь, и я дарю тебе большую такую, классную тачку, в которой ты сможешь ездить по-настоящему. Идёт?