Девушка с экрана. История экстремальной любви

— Ариночка… с огнем играешь.
— Я люблю твой огонь. Сожги меня! Опали меня… Только не гасни!
Я поднимаю ее на руки, она обхватывает лианами мою шею, и я насаживаю ее на…
— Да! — вскрикивает она. Ее глаза расширяются, как от ужаса. Я начинаю быстро подбрасывать ее вверх-вниз, она тут же ловит ритм и выгибается под стать… Ее грудь трется о мое лицо, ягодицы ударяют в мой пах. Я чувствую сильнейшее возбуждение. Она делает два-три взлетающих рывка, и оргазм, как одержимый, сорвавшись, уносится в нее. Слившись с ее оргазмом. И криком:
— Ты мой!.. Мой!
Я мягко целую ее нежную шею. «Сексуальный мустанг», да и только.
— Я обожаю, как ты кончаешь, — шепчет она, сидя на краю ванны, еще на мне.
— Мне нужно сесть за рукопись…
— Ты все равно все успеешь, Алешечка. Побудь еще во мне, не уходи.
Я высвобождаюсь из ее объятий.
— Неприступный Сирин! — декламирует она, идет и плюхается в кровать.
Я захожу в кабинет минутой позже.
— Где моя рукопись?!
— Подо мной! — смеется она. — И чтобы ее получить…
— Мне нужно … тебя.
— Тебе нужно пройти через меня.
— Хорошо, дай уберу страницы, чтобы они не помялись, и — войду в тебя.
— Тебе рукопись важнее, чем я. Какой ты, — деланно обижается она, приподнимая спину и бедра, из-под которых я достаю страницы машинописи. Она ожидающе улыбается. Бедное издательство, знали бы они, через что проходит рукопись современного романа, пока не попадает в набор!
— Я надеюсь, твоему слову можно верить… — Она протягивает голые руки и распахивает мне навстречу бедра.
Я еще никогда не нарушал своего слова!
Я вхожу в нее с думами, что же для меня важнее: рукопись или она, женщина или литература? И по всему выходит, что эта неверная проститутка-литература. Когда-то знаменитейший имперский писатель номер один, с такими же усами, как у Панаева, изрек, что «литература — это блядь, которая не каждому дает».
«А что же нужно сделать, чтобы дала?» — спросил я с юношеским пылом и азартом. «Нужно очень долго пытаться, — ответил он. — И то неизвестно, даст ли!»
Арина мне давала, касательно другой «бляди» — я не знал, даст ли.
До трех ночи я сижу, разбираюсь с корректурой. Потом ложусь, обнимая теплую, горячую спину. Даже во сне она безошибочно находит мой клинок и, взявшись за него, сладко чмокает губами.
Что бы мог означать этот «чмок»?!
Четыре раза я встречаюсь с художником Запойным, пытаясь «выправить» портрет «Натальи». И все равно, глаза у нее (под его пером) не получаются, а скулы подрезаны на западный манер. На обложку он хоть и вынес мое фото, но цвет ее — поносный, а название и имя автора — в ужасных тонах.
30 декабря мы едем к черту на кулички — за Речной вокзал, к нему домой. Каким-то предновогодним чудом находим дом, в котором он живет. Дома он чистый, тихий, причесанный, как причащенный. Но портрет Натальи все равно не выходит. Хотя он и старается. Правда, после моего настоятельного пожелания ввести синий цвет в обложку с кроваво-красным заглавием она начинает выглядеть лучше и веселее.
Прощаясь, я дарю ему бутылку «Смирновской» на Новый год.
— Ну что, Алешенька? — говорит Арина.
— Обложку вытянет. Но с портретом плохо, получается не русская красота, а западная, сексуальная, с подрезанными скулами…
— Но тебе же нравятся такие!
— Мне нравится русская красота. Она совершенна. Самые красивые жены на Западе были русские. Многие знаменитые художники и аристократы имели русских жен: Дали, Шагал, Пикассо (сразу двух). Набоков был женат на русской Вере. Я встречался с ней в Швейцарии — совершенная аристократка, сохранившая красоту и благородство черт даже в восемьдесят лет.
— Ты столько всего знаешь! Я очень люблю Набокова, такой необыкновенный язык. У нас в театре будут ставить одну из его пьес, я буду играть главную роль.
— Подросшую Лолиту?
Она сексуально, — делая вид, что застенчиво, — улыбается. Я спрашиваю:
— А что это за парк, вдоль которого мы едем уже пять минут?
  
— Это Речной вокзал, куда приплывают корабли.
— Или теплоходы?
— Одно и то же.
— И зимой? Я никогда здесь не был. Разве река судоходна?
«Рейн судоходен», — ни к чему вспоминаю я.
— Алешенька, я не знаю. Ты такой умный и о стольких вещах думаешь. У меня бы заболела голова.
— А тебе нравятся глупые?
— Наоборот. Но я никогда не встречалась с писателем.
— А с кем ты встречалась?
— Я ждала тебя, мой принц!
Меня подрезают, и я едва уворачиваюсь от столкновения с другой машиной.
Свежо предание, да верится с трудом.
— С актерами?
— Никогда.
— С режиссерами?
— Никогда.
— С Ипатием Платиновым? На съемках?
— Он приглашал в свой номер. Но я не пошла.
— Что ж ты так? Он знаменитый актер!
— Я была замужем.
— А сейчас?
— Сейчас другое. Такого не было никогда.
Я смотрю на ее лицо, легкую шаль на голове. Сейчас она выглядит милее, но особых чувств, кроме физиологических, не вызывает.
— Алеша, мне нужно сегодня быть дома, чтобы собраться и уехать завтра на два-три дня. Ты отвезешь меня?
— С удовольствием, только бензин на нуле.
— Мы можем заправиться в Лужниках. Тебе это лучше сделать сегодня и залить канистру, так как в праздники все будет закрыто.
На Смоленской площади меня опять нагло подрезает таксист, пересекая по диагонали три полосы. Я скорее чудом и со звериным инстинктом уворачиваюсь от него. Взбесившись, вгоняю его в бордюр и прошу, чтобы она опустила окно. Окно замерзло, я перегибаюсь через нее и распахиваю дверь. И ору на него таким матом, что у того округляются глаза. Какие-то грузины сидят в машине, но молчат. Я хочу выскочить к таксисту и разрядиться, но Арина удерживает, хватая за плечи. Я мечу проклятия нарушителю и отъезжаю.
— Я не знала, что ты такой легковозбудимый. Думала, ты его испепелишь.
— За все это время ты не заметила ничего другого, что касается моей возбудимости?
Она улыбается:
— У тебя классная реакция. Ты прекрасно водишь машину.
— А что еще?
— И «водишь» меня.
На бензозаправке бензин никому не продают, но мне за взятку тетка соглашается отпустить. Кому сказать в Америке, что бензин нужно покупать за взятку, — примут за сумасшедшего или барона Мюнхгаузена.
— И только под расчет, у меня нету сдачи, — говорит бензиновая Баба-Яга.
— У тебя есть мелкие деньги, я завтра отдам? — У меня были только доллары.
— Да, конечно. — Она озирается вокруг себя. — А где моя сумка?
— Может, сзади?
— Нет нигде. Господи, я сумку потеряла, а там все мои документы, ключи от квартиры и деньги. Где я могла ее потерять?
— Ты же не выходила из машины. Где ты ее держала?
— Справа на сиденье.
— А почему не в центре или сзади?!
— Я знала, что мне придется расплачиваться за то, что я встретила тебя.
— Надо скорей вернуться и поискать. Может, она валяется у бордюра.
Я быстро несусь назад.
— Алешенька, я еще хочу с тобой Новый год встретить.
— Я думал, ты смелая девушка.
— Но кругом лед, снег.
— Нужно было сумку держать в середине, а не у двери, в самом неподходящем месте!
— Я знаю, я просто увлеклась — тобой.
Мы ищем ее полчаса. Я бегаю по снегу, она даже спрашивает в придорожных киосках, но сумки нигде нет.
— Там были все мои деньги, что я получила в театре. Все, что я хотела потратить на подарки.
— Это я восполню. Моя вина… лучше б я выскочил из машины.
— Не переживай, у меня такое предчувствие, что она найдется. Самое сложное — восстановить телефонную книжку. Там сотни телефонов.
— Для девушки, не гуляющей ни с кем?..
— Это все деловые номера.
— Это может быть не только дело, но и профессия.
Она знающе улыбается. Я подъезжаю к ее двору, окруженному большими домами, около метро.
— Во двор не надо, тут вечно кто-то гуляет и докладывает потом, с кем я возвращаюсь.