Девушка с экрана. История экстремальной любви

— Часто возвращаетесь?
Улыбка и молчание.
— Вы могли поймать «левака».
— Для «левака» вы слишком дорого одеты.
— Я разденусь и въеду.
— Правда?
Она неверяще смотрит на меня.
— А вы хотите?
— Я всегда хочу тебя — голого.
— Значит, когда я одет…
— Хочу еще больше.
— А когда же вы не хотите?
— Я всегда хочу тебя. Ты мое бешенство.
— Интересное сравнение…
— Я пошла, сейчас предстоит большая разборка по поводу «моей ветрености». В сумке ключи от его машины. Единственная пара. — Она вздохнула. — Я буду мечтать о тебе всю ночь. А завтра… — загадочно улыбается, — я тебя разорву на части. Ты просил торт, я заказала в театре три. Ты любишь «Наполеон»?
— Безумно.
— Я рада. Прощай, мой писатель!
И она исчезла в легком, падающем снегу.
До четырех утра я сижу с рукописью, и мне остается еще один переход, последние сорок страниц. Завтра я должен заехать к Натали. Для обмена.
— Алексей, мне сообщили из издательства, что ваш портрет будет на всю обложку. Я удивлена и огорчена, что вы переступили через бывшего главного редактора и меняете оформление серии, созданной мной.
Губы ее поджаты, она обижена.
— Натали, ну не все так трагично, завтра Новый год!..
— А что я буду говорить другим авторам? Чем вы лучше?!
— Ничем.
— Это все ваша привычка ходить по начальству и добиваться того, что у нас не принято, о чем никто даже и не думает.
— Натали, вы мне очень симпатичны. — Я достаю большую коробку итальянских конфет и бутылку французского шампанского. — Виноват, но повинную голову меч не сечет! Это вам, я желаю Натали божественного Нового года, тем более теперь, когда у вас такой «подарочный» автор.
— Ладно уж, — улыбаясь, смущается она. — Садитесь, давайте работать. У меня вечером гости, еще надо будет готовить. Сейчас нет времени выяснять отношения, но это первый и последний раз, когда я вас прощаю.
— Спасибо, — говорю я и целую ее руку.
— Где вы-то на Новый год?
— Еще не решил, приду к вам, думаю.
Она смеется.
Через три часа мы делаем перерыв, вставая из-за стола.
— Любите компот? Я вчера приготовила.
— Обожаю. Я могу позвонить?
— Я как раз выйду, чтобы не мешать.
— Арина, здравствуйте. Поздравляю вас с наступающим…
— Алешечка, моя сумка нашлась! Я тебе полдня уже звоню!
— Не может быть, — сказал я, хотя предчувствовал, что именно так и будет.
— Звонила женщина и оставила сообщение. Ура! Я так рада!
Натали приносит мой компот.
— Мы можем вечером за ней съездить? Нам все равно еще в театр нужно… заезжать…
На улице морозно и холодно. Кругом какие-то гирлянды. Пусто, ранние сумерки, улицы чисты. К моему удивлению, снегочистилки работают. Мы два раза сбиваемся, прежде чем попадаем на нужную эстакаду, и едем в какую-то Тмутаракань, за последнюю остановку метро, к кольцевой дороге. Я даже не знал, что там люди живут. Думал, только звери рыскают. Пять человек показывают нам цять направлений, где нужно искать одну и ту же улицу. Некий хмырь посылает специально в противоположную сторону, стоя рядом с «нашим» домом. Подлец, я хочу надеяться, что это будет его последний Новый год! (Писатели — гуманный народ.) Спустя еще полчаса возвращаемся обратно. Около подъезда торможу и выключаю двигатель. Она категорически не хочет, чтобы я шел с ней. И рвется идти одна. Странно.
— А вдруг это ловушка?
— Не думаю. Но тогда я позову тебя.
Я даю ей пять минут и спрашиваю номер квартиры.
Снег сыплет мелкой мукой с неба. Неожиданно я вижу хмыря, что послал нас в другую сторону. Я хочу выйти, но потом думаю: почему таким злым и недобрым стал народ?
Она появляется счастливая, с сумкой.
— Я так рада, что она нашлась. Денег, конечно, и косметички нет, но все остальное на месте.
Я уже несусь к городу. До Нового года остается три часа.
— Сказала, что сумку нашел ее муж-таксист. Но денег в ней уже не было, и косметики тоже.
— Откуда она знала, что там была косметика?
— Какой ты умный, Алешенька! Взяла, наверно, себе. Бог с ней, хотя косметика дорогая. Алешечка, я так рада, что буду встречать Новый год с тобой!
  
— Во сколько в театр?
— К первому антракту. А ты мне дашь денег — заплатить за «Наполеоны»?
— Конечно, возьми.
К девяти машина подлетает к ее театру, я даю ей семь минут. Мы еще не одеты, не мыты, не … Она появляется через пять с тремя коробками.
— Буфетчица мне даже свой отдала!
— Не волнуйся, она внакладе не осталась.
— Я ей нравлюсь как актриса.
— Любовь народа — это приятно!
В десять мы влетаем в квартиру и начинаем раздеваться, мыться, снова одеваться. Марафетиться и, несмотря на мои «цыканья», целоваться.
Мы решаем идти к Симонову, он живет через два дома. Симонов с гордостью сообщил, что у него соберутся одни иностранцы и не хватает только американца.
— Так что ждем тебя, голубь!
Ариночка одевается в вечернее (черное, конечно) облегающее платье и раскрашивает свое лицо — о, боги! — я такой симпатичной ее не видел никогда.
На лакированных шпильках и в итальянских мокасинах мы пробегаем, не запахнувшись, два дома.
Темноглядящие подростки косятся на нас: уж слишком у Ариночки ножки оголены.
Я вручаю шампанское и торт Назару с Катей и представляю им мою спутницу.
— Очень приятно, — говорит Катя, — проходите.
— Вы не в гримерном цехе работаете? — спрашивает Назар.
— Нет. Я актриса, — отвечает Арина.
— Ну, я рад, что хоть в этот раз не ошибся, — произносит хозяин и подмигивает мне.
Буквально через пять минут куранты бьют полночь — звенит хрусталь, крики, поздравления.
— Какое приятное шампанское! — говорят хором дамы, и Назар смотрит на меня.
— Все наш американец.
По включенному телевизору, на экране которого я впервые увидел ее спину, показывают имперскую площадь, почему-то названную Красной, гранитнозычный голос говорит: «Наступил 19..»
Господи, до конца века, тысячелетия остается всего пустяк. А я ведь ничего не успел написать. Это все «детская разминка» — пока. Что же останется в следующем веке? Надо писать… Но когда?
Из иностранцев никто не смог приехать, и вокруг в основном родственники Назара, но очень приличные. А племянницу, сидящую слева от меня, я бы с удовольствием обменял на Арину, сидящую справа. Юная Диана, восемнадцати лет. Но какая-то женская утонченность в лице, и имя…
— Друзья, — говорит Назар, — у нас за столом, такой пустяк, сидит американский писатель, а по-простому — Алешка Сирин. Я хочу от вашего и нашего имени пожелать ему счастливого Нового года в чужой земле и чтобы все его книжки были изданы в наступившем году. Как мои!
Я благодарю, все пьют. Племянница внимательно смотрит на меня.
— Что-нибудь не так? — спрашиваю я.
— Я не знала, что вы писатель.
— Это он шутит. Я еще не дорос до такого высокого звания.
— А когда дорастете, дадите мне что-нибудь почитать?
— Даже сегодня, если вы скажете, как с вами связаться. К тому же у Назара есть все мои книги.
Она встает и идет во главу стола к Назару.
— Новая поклонница? — говорит внимательно наблюдающая за ней Ариночка.
— Не только актрисам их иметь.
— Ты же говоришь, тебе «не нравятся молодые»?
— Рина, мы обмолвились с ней парой фраз о книгах. При чем здесь «нравятся»?
— Но это приятно, когда такие молодые…
— Я уйду с ней, а вы останетесь. Хотите?!
— Нет, Алешенька, я пошутила, — и она сразу принимает позу «паиньки» со сладко-серьезным выражением на лице. Дрессированные звери под руководством… Кто бы знал, что это за звери и как они дрессированы.
Тосты продолжаются. Аввакума нет, друг почему-то торчит на Новый год с Юлей в Таиланде. Видимо, соскучился по бананам.
Уже в час ночи, едва не умерев со скуки от застолья, мы откланиваемся, сообщая, что нам нужно ехать на следующую вечеринку. К Аввакуму…