Девушка с экрана. История экстремальной любви

Я так никогда и не узнал, что это был за аэропортик, на котором самолет чуть не разбился. Еще через час какого-то странного темного полета, где не было огней ни снаружи, ни внутри, «Боинг» начал снижаться. Мы шли на посадку по странной траектории, каким-то корявым полукругом, выходя на огни фата-морганной посадочной полосы. В полпятого утра мы приземлились в Нью-Йорке.
Кругом был снег. Наш полет продолжался восемнадцать часов вместо десяти. Я попросил сонную старшую стюардессу передать все, что я думаю, их тупому пилоту. Больше к голландцам я никакой симпатии не испытывал…
В преддверии наираннего утра меня, конечно, никто не ждал и не встречал. «Извозчик-осетин» (он же негр) заломил столько, что у меня чуть не повыскакивали глаза из орбит.
Около семи утра я ввалился в свою квартиру, сам в это не веря. Включил пикающий автоответчик и, к своему удивлению, услышал Ариночкин голос, которая звонила уже четыре раза, чтобы узнать, как я долетел. Она волновалась!
Я плюхнулся в кровать и вырубился, как убитый при кораблекрушении. Я не спал уже вторые сутки.
Теперь Ариночка звонила каждый божий день. (Вот когда все началось… Видимо, в ее голове созрели какие-то мыслишки, что со мной делать.)
Неделю спустя я попросил ее узнать кое-что по издательским делам и сказал, что за этот звонок, по делу, я заплачу. «Хорошо, хорошо», — сказала она. А звонила она дни и ночи напролет.
Пятнадцатого января я не выдержал атаки, заказав ей вызов. Мне было жаль, что девочка столько звонит и тратит… Какая зарплата у актрисы? Проще было привезти ее сюда, чтобы она все высказала — что пыталась объяснить по телефону.
— Алешенька, я не верю, — закричала она, — неужели я поеду в Америку?! — Пауза. — А у меня нет денег на билет…
— Я все оплачу. Займи пока.
— Ой, я займу у мужа, ему фирма в долларах платит.
— Н-да. Я не думаю, что это лучший источник. Я дам телефон своего родственника, он тебе поможет.
— Алешенька, какой ты добрый.
Мы попрощались. Через двадцать минут раздался звонок. Я не понимал, откуда у нее столько денег, чтобы звонить по десять раз за ночь, и что скажет ее муж, когда увидит безумные счета.
— Алешенька, а что мне надеть в Нью-Йорк, у меня совсем ничего нет?
— Рубашку, в которой вас родили.
Она смеется и говорит со мной еще минут пятнадцать о своих чувствах.
Не проходит десяти минут, как опять раздается звонок. Я уже знаю, кто это звонит, и беру трубку сказать ей, чтобы она немножечко остыла.
— Алеша, здравствуй. Это Миша Афинский. У меня послезавтра в Бруклине концерт, хотел тебя пригласить.
— С удовольствием, когда ты прилетаешь? Тебя встретить?
— Нет, они пришлют за мной машину. Я сразу позвоню, как только буду знать, в каком я отеле. Обнимаю!
— Пока, Миша!
Я очень рад, что он приезжает. Хоть отвлекусь от грустных мыслей, размышлений, адвокатов, «пиявок» и разводов.
Тут же телефон звонит опять.
— А это я!
— Не может быть!
— Я по тебе соскучилась, Алешенька. У тебя был телефон занят, с кем ты говорил?
— Звонил Миша Афинский, он завтра приезжает, приглашал на концерт.
— Ты правду говоришь? Это же мой любимый певец!
— Нет, я шучу.
— У него есть новая песня, моя любимая — «Провинциалка», я от нее с ума схожу. А откуда ты его знаешь?
— Это мой друг, с давних времен.
— Как твои детишки? Я мечтаю их увидеть, наверно, такие же красивые, как их папа.
— Их папа не красивый.
— Но я обожаю его и для меня он самый лучший.
Мне едва удается попрощаться с ней, потому что счета уже должны быть астрономические.
Миша Афинский — самый модный и знаменитый певец эмиграции и метрополии — давал всего лишь один концерт в Бруклине, в большом зале. Пробиться было невозможно, у дверей дикая давка. Меня встречает его импресарио и проводит через служебный вход в зал. Сажает в первый ряд и говорит, что после концерта Миша Афинский ждет меня за кулисами.
Мишины песни распевают во всех странах, где понимают имперский язык. По-моему, он сам ошеломлен такой популярностью, так как по образованию он пианист, дирижер и аранжировщик. Я очень рад за него, я всегда радуюсь успехам своих друзей. Чем выше они взлетают, тем больше я радуюсь.
  
Но начинал он очень тяжело. Миша проиграл в вонючих прокуренных кабаках десять лет своей жизни, с восьми вечера до шести утра. По заказам нажравшейся публики. Десять долларов за песню, выслушивая бред и глупости напившихся нэпманов. Как его умные уши могли выносить весь этот бред?! И прокуренный воздух — сам он никогда не курил.
Миша был больших размеров и высокого роста. Выступал он всегда в смокингах, вышитых золотом, или белоснежных кителях, расшитых цветом моря. Голос у него был необычный, с легкой кабацкой хрипотцой (но мягче, чем у Высоцкого или Реброва), который можно было сразу отличить средь тысяч других. Не говоря уже о том, что он был лучший и самый совершенный аранжировщик имперской музыки: каждая его песня была законченный шедевр. Популярность Миши в Империи росла не по дням, а по минутам. Он только начал давать свои первые концерты там и появляться на телевидении. И уже не было «медвежьего угла», где бы не играли его песни.
Теперь Мише Афинскому не надо было ночами играть в кабаках: выходили его диски, кассеты, пластинки. Он успел открыть свой клуб в Голливуде, где и жил последние несколько лет. После его отъезда из Бруклина мы встречались редко, нечасто перезванивались, и я был рад неожиданной встрече.
Открывается бордовый занавес, и конферансье сообщает:
— Для вас поет — Михаил Афинский!!!
Раздается гром аплодисментов. И, усмехаясь в коротко подстриженную бороду, он выходит на сцену. После первой песни ему пять минут не дают петь, заглушая все криками и воплями.
Поет он не один, с ним выступает танцевальное трио, состоящее из очень стройных длинноногих девушек. От выточенных ног одной из них я просто не могу оторвать глаз. Миша машет мне рукой со сцены и подмигивает. Я кланяюсь ему в ответ. Во втором отделении он удивляет меня, объявляя в микрофон:
— В этом зале сидит мой очень близкий друг Алексей Сирин, писатель, романы которого я читаю с увлечением. Следующую песню я хочу спеть для него, она называется «Свечи».
Я очень тронут, и у меня почему-то першит в горле.
После концерта мы обнимаемся и целуемся. Он привычно кивает головой:
— Я вижу ты глаз положил на Оленьку, могу познакомить.
— Ольга, — представляется она, мило приседая.
— Алексей.
— Алеша очень хороший писатель, — сообщает певец, обнимая меня за плечи. — Он также делает красивые портреты и давно фотографирует моделей.
— Очень приятно, — улыбается Оленька и просит мою визитную карточку.
— Алеша, — продолжает он, — тут меня пригласили в новый клуб «Распутин». Один из его хозяев мой приятель. Говорят, не обычный кабак. Ты не против, если мы там посидим, а потом решим — куда. Только вдвоем! Столько вспомнить нужно!
— Конечно.
Он отдает распоряжение насчет машины и начинает собираться.
— Хочешь взять Оленьку? А я тогда Сашеньку, — улыбается он.
— Так неудобно сразу.
— Все удобно, они свои девочки, понимают, что такие ножки не могут не нравиться писателю Сирину.
Я смеюсь:
— Как-нибудь в другой раз. Я хочу пообщаться с тобой. Мы наконец-таки увиделись.
— Сколько времени прошло?..
— Полтора года.
— Не может быть! Ты совсем не изменился.
— Да уж… «Виски усталые, покрылись инеем…» Развод очень много крови и нервов отнял. Три года, выброшенных из жизни.
— До сих пор?! Она так и не дала развод?
— Может, на следующей неделе мой адвокат сторгуется и уломает ее подписать бумаги…
— И ты, конечно, потеряешь и отдашь ей все?!
— Откуда ты узнал?
— Я знаю тебя!
Мы говорим, и я помогаю выносить его концертные костюмы.
На пороге «Распутина», на мраморном крыльце, уже встречают «слуги» и говорят, что заждались. Нас ведут за стол, стоящий в стороне, за которым сидит компания.