Глубины отчаянья (СИ)
И разумеется я понимал Плейфан с её советом. Демарш озлобленных ветеранов войны, которые привыкли решать все проблемы лишь с помощь ружья и меча, создал им кучу сложностей, фактически похоронив только-только начавшую расцветать торговлю. Можно сказать, кованные сапоги солдат раздавили чудом проклюнувшееся семечко, которое теперь вряд ли поднимется снова. Но надежда есть, да…
Ха-ха, и в заключении я понимал солдат, которые хотели сделать ХОТЬ ЧТО-ТО, дабы остановить намечающееся вторжение. Велес поступил хитро… специально или нет, но все шпионы и представители будущей армии вторжения, играющие роль купцов, беженцев, переселенцев и иных «безобидных слоёв общества», сумели создать ореол мирных горожан, сыграть роль идеальной жертвы, подвергшейся бессердечному и наглому нападению от своих же защитников.
Теперь репутация армии растоптана, а по Монхарбу активно гуляют слухи, что, дескать, вернувшиеся после Фирнадана поголовно стали безумцами, годными лишь проливать чью-то кровь. Силана, как мне известно, встала в позу, отказываясь принимать доводы Логвуда и остальных главнокомандующих. А ведь до момента прибытия Фатурка она оставалась формальной властью… Да и после прибытия и брака, фактически, именно Плейфан, как наследница династии, продолжит оставаться властью в глазах горожан.
Изменить это будет сложно… Думаю, лишь их совместные общие дети окажутся способны как-то поменять подобный факт. Но и тут, ха-ха, судьба ставит палки в колёса, ведь первенцем Силаны будет ребёнок от неизвестного отца, про которого ходят лишь слухи… Больше всего разговоров о том, что отцом является… имперец. Аристократ. С которым она проводила больше всего времени. В общем, указывают на Финнелона. Сына Дэсарандеса. И горожане относятся к подобному далеко не так плохо, как могло бы показаться. Будущий правитель города — от крови бессмертного императора!
Причина некоего почитания, опять же, проста. Имперцы обращались с Монхарбом значительно мягче, чем с другими вольными городами. Может дело в огромных производственных мощностях и потоке производимых инсуриев? А может в том, что это была «первая жертва», которая обошлась им проще всего? Плюс отсюда не набирали «перебежчиков», здесь сохраняли порядок при помощи гарнизона и многочисленных жрецов, насаждавших культ Хореса. Его отголоски царят тут и по сей день! Около четверти горожан продолжили почитать Двуликого, даже после ухода имперских солдат.
Итог печален. Настроения Монхарба таковы, что его жители, ха-ха, откровенно не рады «возвращению независимости», потому что независимость эта совершенно не та, что была раньше, ибо теперь, решением триумвирата восстановленного Нанва они вынуждены подчиняться Сауде и её архонту. То есть тем, с кем ранее… м-м… соперничали, если это подходящее слово. Открытой вражды не имелось, но присутствовало чёткое разделение и постоянная угроза. Как и все соседи, ведущие спор за территорию и её ресурсы, некогда вольные города научились больно кусать друг друга за длинные руки, куда больше времени проводя в стычках друг с другом, чем с кем-то извне.
В общем, со всех сторон ситуация выглядит преотвратно, словно кипящий котёл. И это не только моё мнение, но и купца Нородона. Человека, который варится во всём этом куда дольше меня.
Дело в том, что я встречался с ним пару дней назад. Правда подошёл в не совсем подходящий момент, однако стража проводила без каких-либо осложнений, значит всё нормально?..
Мотнув головой, я направился вслед за капитаном и проводником — во тьму, в дождь.
Глава 4
— Господин сержант, давайте откроем ворота?
— Нет, Осберт, мы уже вчера это обсуждали, снаружи сайнады.
— Но мне репу полоть пора.
— Сайнады, Осберт.
— Но мы сидим тут уже целую неделю…
— Верно, Осберт, это называется «осада», она так работает.
— Вообще, за последние дни сайнады никого не убили…
— Это потому, что мы за стенами.
— Точно? Может опасность сайнадов просто преувеличена?
— Ты сейчас серьёзно?
— Ну да. Не могут же они поубивать нас всех?
— Вообще, именно это они обычно и делают в захваченных городах.
— Но у меня там репа не прополота…
Отрывок из комедийной пьесы «Приключения сэра Лигьена Неверующего».
* * *Таскол, взгляд со стороны
Над горизонтом высились столбы дыма. Священные знаки Хореса поднимались на знамёнах, украшали щиты, перехватывали шеи. Вернувшиеся министры следили за императрицей хищными взглядами. Слуги смывали и стирали кровь и краску, а потом заштукатуривали сажу.
Милена вспоминала ранее читанные книги, мудрость древних философов и тщательно собранные трактаты современников. Она уже давно обнаружила, что одна лишь история обладала родственной ей природой. Читать исторические труды значило для неё читать о себе в манере одновременно конкретной и абстрактной — от донесений императорского двора начала правления Дэсарандеса (сотни лет назад) у неё нередко мурашки бежали по коже, столь жутким казалось сходство.
Каждый поглощённый ею трактат и каждая хроника обнаруживали те же устремления, те же пороки, те же обиды, ту же ревность и горести. Менялись имена, сменяли друг друга национальности, языки и века, но те же самые уроки вечно оставались невыученными. По сути дела, она знакомилась едва ли не с музыкальными вариациями, в различных тональностях, разыгранными на душах и империях, уподобленных струнам лютни. Опасность гордыни. Конфликт доверия. Необходимость жестокости.
И над всеми временами властвовал один-единственный урок — досадный и, во всяком случае для неё, отвратительный и неприглядный…
Власть не сулит безопасности.
История убивает слабых правителей.
Звуки боевых барабанов и горнов, в чём-то похожих на имперские, легли на столицу. Таскол был охвачен смятением. Подобно чаше воды, поставленной на основание несущегося поезда, город волновался, трепетал и выплёскивался через край. Ибо скончался Киан Силакви, высший жрец Хореса. Пульсировали чёрные сердца мятежных кашмирцев, которые грозили ей с севера. Имперские солдаты и рыцари веры спешили защитить столицу — открыть арсеналы, успокоить взбудораженных горожан, занять куртины великих стен. Однако благословенная императрица торопилась защитить своё сердце…
Ольтея.
«Сейчас она где-то в городе, но уверен, что вылезет из своей норы сразу, как только узнает новости», — припомнила она слова Силакви, который сказал их незадолго до того, как получить удар клинком от своего убийцы.
И Мирадель догадывалась, куда она могла бы сбежать. Место, где её не выдали бы ни за что на свете…
Рыцари веры в парадных одеяниях — прежде приглядывавшие за ней как за пленницей своего господина — ныне сопровождали её как свою владычицу. Памятуя об осаждавших центральный храм толпах, они предпочли покинуть его чередой заплесневелых тайных тоннелей, в ином веке служивших сточными канавами.
Предводитель, паладин веры, Фраус Грабсон, вывел их к выходу, расположенному в окрестностях западной рыночной площади, где обнаружилось, что улицы запружены теми же самыми толпами, которых они хотели избежать — душами, столь же стремящимися к обретению своих любимых, как и сама Милена.
Повсюду, насколько хватало глаз, её мир состоял из бурлящих людских сборищ и каменных желобов, наполненных возбуждёнными толпами. Над уличным хаосом высились мрачные и безразличные дома.
Отборные охранники Киана с боем создали вокруг Милены свободное пространство. Они трусили рысцой там, где улицы позволяли это, а в других местах бранью и дубинками прокладывали путь сквозь потоки и струи несчётных толп. На каждом перекрестке Мирадель приходилось переступать через павших — тех несчастных, кто не сумел или не захотел уступить дорогу своей благословенной императрице. Она знала, что паладин веры Грабсот считал безумием её вылазку в квартал знати в такое время. Однако служба, как верховному жрецу, так и императрице, подразумевала безумие во имя чудес. И, если на то пошло, её требование только укрепило его верность, подтвердило то божественное достоинство, которое, как ему казалось, он заметил у неё в великих и мрачных пустотах центрального храма. Служить божественной сущности значило обитать посреди частей целого. Лишь твёрдость в вере отличала фанатика от безумца.