Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)
Дверь не заперта. Вошли.
Я осмотрел весь дом — по большей части сам, главным образом потому, что лестница наверх оказалась крутой и узкой, так что Руфи взбираться по ней было бы нелегко. Заходил в одну комнату, в другую. Хозяина нигде, конечно, не было, никого не было, и все было покрыто слоем пыли, но убранство в полном порядке. Порядок я нашел во всех помещениях, кроме одного — маленькой комнатки во втором этаже на отшибе. Но и там, за исключением зверски раскуроченной пишущей машинки, наблюдался если и не порядок, то беспорядок в некотором смысле упорядоченный.
Мебель вся сдвинута к стенам, в шкафах от книг одни корешки и обложки. Их — да бог знает, наверное, и не только их — страницы, в том числе машинописные, никогда в виде книг не переплетавшиеся, изорваны в клочья наподобие конфетти. И эти конфетти кучками разложены по всему полу. Причем так, чтобы из кучек складывались слова:
1 И тогда Мир Правящий так возлюбил божество,
2 что отдало Оно ему единородного сына, сущего в недре Отчем,
3 но повлекли Его из Сада,
4 и возопил Иуда голосом плачевным:
5 — Увы, увы, глаза бы не смотрели,
6 ребята, дайте мне нарезанного лука!
Носком ботинка я разбросал бумажные стопки и сошел вниз.
Мы вселились и зажили.
В погребе обнаружилось множество ящиков с консервами. Во дворе цистерна газойля для ламп и двух печек. Колодец с насосом внутри и трубопроводом к раковине. Электричества, телефона, радио или чего-либо в этом роде нет как нет, то есть мы оказались отрезаны от всего на свете, будто попали в мир иной. Но остальное у нас все было, и у нас были мы сами. В общем, зажили.
Дни шли за днями, а я все недоумевал, чего она ждет. Причем делать-то нечего… за исключением того, что можно делать друг с другом. Я чувствовал, что усыхаю, съеживаюсь, делаюсь слабее и меньше, тогда как она становится больше и сильней. И я начал догадываться: вот, значит, как она хочет это исполнить.
Иногда ночью после наших игрищ (если я бывал не слишком болен и немощен и на что-то оказывался способен) стою у окна, смотрю в поля, а там кусты, сухой бурьян, вьюнки, лианы — джунгли, да и только. Ветер сквозь них продирается, колышет, заставляет корчиться и выгибаться. И вроде как в ушах какой-то вой, скулеж, но со временем это прошло. Везде, везде, куда ни глянь, джунгли — качаются, корчась и выгибаясь. Видимо, это качание те звуки на меня и навевало. Что-то в нем было гипнотическое, а я уже был слаб и болен, но сам того еще не сознавал. И вот в голове пусто-пусто, только этот вой, и снова я бужу ее. А потом вроде бы я участвую в забеге, пытаюсь куда-то успеть, что-то схватить, пока не вернется вой. Потому что, как услышу, помимо воли цепенею.
И всегда, всегда одно и то же. Он всегда и на всех один. Хотя что может быть кроме?
Песец подкрадывается и побеждает.
22
Дни шли за днями, и она, конечно, знала, что я знаю, но мы об этом никогда не говорили. Мы и вообще особо-то не говорили, потому что были оторваны ото всего, и через какое-то время все, что мы могли сказать друг другу, было сказано, так что если и говоришь, то все равно что сам с собой. Так что мы говорили все меньше и меньше и вскоре разговаривать почти перестали. А потом перестали вовсе. Так только — экали, мекали, показывали пальцем.
Как будто отродясь говорить не умели.
С началом холодов закрыли все верхние комнаты и остались внизу. Когда подморозило серьезнее, внизу тоже закрыли все комнаты, кроме гостиной и кухни. А с приходом настоящих морозов законопатились кругом, оставили себе только кухню. Там и жили, не отходя друг от друга дальше, чем на два-три фута. А он все время где-то рядом, то есть этот, ну… То ли снаружи… То ли уже и внутри, прямо где мы. И ближе, ближе, не поймешь, словно со всех сторон слышится, и никуда от него не деться. Да мне-то вроде как и ни к чему куда-то деваться. Я становился все слабее, немощней и меньше, а все равно. Думать было больше не о чем, так что и в мыслях то же. И я нарочно весь туда стремился: кто скорее — я или песец? Но вот никак, хоть тресни, но я все равно силился. А куда денешься?
Позже, когда вытье сделалось таким громким и противным, что мне бывало невмоготу, я выходил наружу, искал, где же он? Бегал, кричал и звал, возился, оскользаясь в полях, думал: ну не поймаю, ладно, но, может, выдерну шерсти клок? И никогда, ни разу ни фига, конечно, потому что поле не то место, где тебе реально может встретиться песец.
23
Я уже и есть толком не мог. В подвале было полно еды и виски, но проглотить что-нибудь было выше моих сил. Ел меньше и меньше — начиная с первого дня, когда я откинул люк, врезанный заподлицо с кухонным полом, и спустился по крутой узкой лесенке.
Сошел туда и с фонарем в руке стал осматривать полки, уставленные бутылками, пакетами и банками консервов. Шел вкруговую, смотрел и наткнулся на нишу в стене, вроде чуланчика без двери. И весь этот чуланчик снизу доверху, чуть не до потолка, полон пустых бутылок.
Помню, я удивился: кому, на хрен, надо пустую тару складировать в подвале, а не где-нибудь во дворе? Как-то глупо пить наверху (ведь не в подвале же, надо думать), а после идти и прятать бутылку в этот чулан. В том смысле, что, пока хозяин был дома, почему он…
24
Я сказал, мы никогда не разговаривали, но это не так. С нами все время разговаривал песец. Он говорил со мной, пока она спала, и он говорил с нею, пока спал я. А может, наоборот. Во всяком случае, я наговорился от души.
Я сказал, мы жили в одной комнате, но это опять не так. Мы жили во всех комнатах, но они были одинаковыми. И где бы мы ни были, песец всегда рядом. Его не ущупаешь, не уцепишь, но он тут — это ж ясно! Пришел с полей, вселился вместе с нами и иногда вроде вот, между рук проскочил, но чтоб попасться — это дудки.
Я думал об этом, думал и в конце концов понял, как оно есть на самом деле. А он всегда тут был. Прямо здесь, прятался у нее внутри. Стало быть, неудивительно, что я не могу сравняться с ним в скорости.
В ней, в ней, конечно, где ж ему и быть! Нет, это надо бы проверить, убедиться. Да, но как?
Я и коснуться ее больше не могу. Она давно не спит со мной. Ест много, за двоих, а по утрам иногда ее рвет.
Кстати, как раз после того, как начались у нее эти рвоты, она стала ходить. В смысле, по-настоящему ходить, в натуре, без костыля.
Подоткнет себе юбку до пояса, чтобы в ногах не путалась, и ходит взад и вперед — на колене и этой крошечной своей ножке. И запросто куда хочешь может так добраться. Нормальную ногу придерживает сзади рукой и на колене стоит, как на култышке. Которая получается по длине вровень с крошечной ножкой, так что иди себе куда хочешь, да и довольно быстро.
И ходит так, ходит, по целому часу зараз иногда, юбка подоткнута, и все, что у них внизу, выставлено наружу. Даже не верится, что она при этом знает, что я еще здесь. Да ей-то…
Ч-черт, она же говорила. Объясняла мне. Мы, конечно же, говорили все время, это никакой не песец со мной говорил, потому что нет его в реальности, его не существует, но…
…Ходит и ходит на своей крошечной ножке, и песец рядом с ней: тренируются! А по ночам сидят у меня на груди и воют.
25
Как можно больше времени я старался проводить в подвале. Там ей меня не достать. На колене и крошечной ножке по лестнице не спустишься. А держался я уже на волоске.
Последний забег окончен, я проиграл их все, но держался. Казалось, я на грани какого-то открытия. Пока не найду, не узнаю, не поймаю что-то, нельзя мне уходить, нельзя.
И как-то вечером, вылезая из подвала, поймал. Поднялся вровень с полом и повернулся вбок — поставить на пол сетку с банками, поднятую снизу. А она тяжелая — неохота же лишний раз наверх вылезать, вот у меня голова и закружилась. Облокотился на пол для устойчивости. А когда в глазах прояснилось, гляжу — перед ними колено и крошечная ножка. И на ней вздулись мышцы.