Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

Она ничего не видела — не знаю, можно ли что-либо увидеть, когда лицо в таком состоянии. Я вообще не знаю, как она держалась на ногах и еще дышала. Однако она вскинула голову, подняла руки и развела их в стороны. А потом, спотыкаясь, пошла ко мне. И в этот момент во дворе остановилась машина.
— Ощальный… оцелуи…
Я ударил ее снизу вверх. Раздался громкий хруст, ее тело подлетело вверх и рухнуло на пол. На этот раз она так и осталась лежать.
  
Я вытер о нее перчатки — на них была кровь, и эта кровь должна была остаться здесь. Я вынул пистолет из ящика туалетного столика, потушил свет и закрыл дверь.
Элмер поднялся по ступенькам, прошел по террасе. Я подошел к входной двери и открыл ее.
— Привет, Лу, дружище, дружище, дружище, — сказал он. — Я вовремя, а? Вот таков Элмер Конвей, он всегда приходит вовремя.
— Поддатый, — усмехнулся я, — вот таков Элмер Конвей. Принес деньги?
Он похлопал по пухлой папке под мышкой.
— А на что еще это похоже? Где Джойс?
— В спальне. Пройди к ней. Готов спорить, она не скажет «нет», если ты попытаешься вставить ей.
— Ой, — он тупо заморгал, — ой, не надо так говорить, Лу. Ты же знаешь, что мы собираемся пожениться.
— Делай как хочешь, — пожал я плечами. — Хотя я готов спорить, что она вся истомилась в ожидании тебя.
Мне хотелось громко рассмеяться. Мне хотелось вопить. Мне хотелось разорвать его в клочья.
— Ну может…
Он вдруг повернулся и пошел в глубь дома. Я прислонился к стене, ожидая, когда он зайдет в спальню и зажжет свет.
Я услышал, как он сказал:
— Привет, Джойс, крошка моя, крошка моя, к-к-к…
Я услышал глухой звук, бульканье и сдавленное дыхание.
Потом он сказал, нет, закричал:
— Джойс… Джойс… Лу!
Я неторопливо прошел в спальню. Элмер стоял на коленях, его руки были в крови, щека тоже была измазана в крови. Он смотрел на меня, открыв рот.
Я расхохотался — я вынужден был расхохотаться, так как иначе сделал бы что-нибудь похуже, — а Элмер закрыл глаза и зарыдал. Я же хохотал, сгибаясь пополам и шлепая себя по ляжкам. Я едва не падал от хохота и даже пукнул. Я хохотал, пока ни во мне, ни в ком-то другом не осталось ни капли хохота. Я использовал весь хохот в мире.
Элмер поднялся на ноги, провел своими пухлыми ладонями по лицу, оставляя на щеках красные полосы, и тупо уставился на меня.
— К-кто это сделал, Лу?
— Это самоубийство, — ответил я. — Самое обычное самоубийство.
— Н-но это не имеет…
— Это единственное, что имеет смысл! Все было именно так, как было, ты слышишь? Самоубийство, понял? Самоубийство, самоубийство, самоубийство. Я не убивал ее. Не говори, что я убил ее. Она сама убила себя!
И после этого я выстрелил в него, прямо в его раззявленный рот. Я опустошил весь магазин.
Нагнувшись, я прижал пальцы Джойс к рукоятке и бросил пистолет на пол рядом с ее рукой. Я вышел из дома и, не оглядываясь, пошел к калитке.
Я взял доску и принес ее к машине. Если кто-то видел машину, доска будет моим алиби. Я вынужден был отправиться на поиски какой-нибудь деревяшки, чтобы подложить ее под домкрат.
Я поставил домкрат на доску и заменил колесо. Бросив инструменты в багажник, я завел двигатель и задом выехал на Деррик-Род. Обычно я не выезжаю на шоссе задним ходом ночью с выключенными габаритными огнями — это равносильно тому, чтобы выйти из дома без штанов. Но сегодня был не обычный день. И я даже не вспомнил об этом.
Если бы «кадиллак» Честера Конвея ехал быстрее, я бы не писал эти строки.
Чертыхаясь, он выскочил из своей машины, увидел меня и обругал на чем свет стоит.
— Проклятье, Лу, уж от тебя-то я такого не ожидал! Ты решил свести счеты с жизнью, а? И какого черта ты тут делаешь?
— Пришлось менять проколотое колесо, — ответил я. — Сожалею, если…
— Ладно. Поехали. Не будем же мы трепаться тут всю ночь.
— Поехали? — сказал я. — Еще рано.
— К черту! Уже четверть одиннадцатого, а Элмера — чтоб его черти драли — еще нет дома. Обещал сразу вернуться и до сих пор не пришел. Наверное, ввязался в очередную свару.
— Может, дать ему побольше времени? — предложил я. Мне нужно было выждать. Я не мог прямо сейчас вернуться в дом. — Мистер Конвей, а почему бы вам не поехать домой, я бы…
— Я поехал! — Он направился к своей машине. — И ты едешь со мной!
Дверца «кадиллака» захлопнулась. Он сдал назад, объехал меня и еще раз крикнул, чтобы я следовал за ним. Я ответил: «Сейчас», — и «кадиллак» рванулся вперед. Очень быстро.
Я зажег сигару. Я завел двигатель, но он заглох. Я снова включил зажигание, и двигатель опять заглох. Наконец он заработал, и я тронулся с места.
Я проехал по проселочной дороге к дому Джойс и остановился. Во дворе места для моей машины не было — там стояли машины отца и сына Конвеев. Я заглушил мотор и вылез. Я поднялся по ступенькам на террасу.
Дверь в дом была открыта. Конвей из гостиной разговаривал по телефону. Его лицо было таким, будто от него ножом отсекли всю дряблость.
Он не выглядел взволнованным. И не казался печальным. Он был просто деловым, и почему-то это только усугубляло ситуацию.
— Конечно, плохо, — говорил он. — Только не повторяйте мне это в сотый раз. Я и так знаю, как это ужасно. Он мертв, так обстоит дело, а интересует меня она… Так сделайте же! Приезжайте сюда. Я не дам ей умереть, вы поняли меня? Ни под каким видом. Я позабочусь о том, чтобы ее сожгли заживо.
  
7
 
Было почти три ночи, когда я закончил давать показания — главным образом отвечать на вопросы — шерифу Мейплзу и окружному прокурору Говарду Хендриксу. Думаю, вы понимаете, что после этой процедуры я чувствовал себя не лучшим образом. Меня тошнило, я был раздражен, вернее, зол. Все должно было пойти по-другому. А сейчас все получилось чертовски глупо. Неправильно.
Я сделал все возможное, чтобы чисто, без свидетелей, избавиться от двух нежелательных граждан. А тут оказывается, что один из них жив, а вокруг второго начинается страшная суета.
Выйдя из здания суда, я поехал в греческий ресторанчик и выпил кофе, которого и пить-то не хотелось. Сын хозяина работал на заправке — он был занят там неполный рабочий день, — и старик не знал, хорошо это или плохо. Я пообещал ему, что заеду взглянуть на парня.
Мне не хотелось ехать домой и снова отвечать на вопросы, теперь уже Эми. Я надеялся, что она сдастся и уйдет, если я еще немного потяну время.
Джонни Папас, сын грека, работал у Слима Мерфи. Когда я подъехал, парень копался в моторе своей старой колымаги. Я вылез из машины, и он, насторожившись, медленно пошел ко мне, вытирая руки тряпкой.
— Услышал о твоей новой работе, Джонни, — сказал я. — Поздравляю.
— Ага. — Он был высоким красивым парнем, совсем не таким, как отец. — Отец послал вас сюда?
— Он сказал мне, что ты устроился сюда работать, — ответил я. — А в чем проблема?
— Ну… Уже ночь, а вы на ногах.
— Да, — рассмеялся я, — и ты тоже. Как насчет того, чтобы залить мне полный бак и проверить масло?
Джонни занялся делом, и к тому моменту, когда он закончил, его подозрения улетучились.
— Извините, если мое поведение показалось вам странным, Лу. Отец уже достал меня — он не может понять, что в моем возрасте человек должен иметь собственные деньги. Вот я и решил, что он хочет проверить меня.
— Ты же знаешь меня, Джонни.
— Знаю, конечно, — тепло улыбнулся он. — Очень многие читают мне нотации, но только вы, единственный, пытаетесь помочь мне. Вы мой единственный настоящий друг в этом захудалом городишке. Почему вы это делаете, Лу? Какая польза от возни с парнем, на которого все махнули рукой?
  
— Ну, не знаю, — ответил я. И я действительно не знал. Я вообще не знал, как могу стоять и разговаривать с ним, когда на мне висит тяжелейшая проблема. — Возможно, потому что я сам не так давно был ребенком. Отцы — забавные люди. Лучшие всегда раздражают.