Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Ладно, — наконец согласился я, — пусть будет по-твоему.
— Я к этому и веду. — Он посмотрел на часы. — Итак, мы все решили. Пять тысяч, две недели, считая с сегодня, девять часов. Смотри, не ошибись.
— Не беспокойся. Ты все получишь, — заверил его я.
Он на мгновение замер у входной двери, оценивая ситуацию снаружи, потом быстро сбежал с террасы и исчез среди деревьев.
  
Я усмехнулся. Мне было немного жаль его. Забавно, как все эти люди сами лезут на рожон. Вцепляются мертвой хваткой, несмотря на то, что ты изо всех сил пытаешься стряхнуть их, и взахлеб рассказывают, как они этого хотят. Ну почему они все приходят ко мне затем, чтобы быть убитыми? Ну почему они не могут сами убить себя?
Я смел осколки в кабинете, поднялся наверх и лег в ожидании Эми. Ждать мне пришлось недолго.
Она была такой же, как всегда, энергичной, хотя и пыталась приструнить свой энтузиазм. Однако я почувствовал разницу. Появилось напряжение, которое возникает в тех случаях, когда человек хочет что-то сказать или сделать, но не знает, с чего начать. Возможно, она тоже ощутила во мне эту напряженность. Возможно, мы оба почувствовали напряженность друг в друге.
Моя догадка оказалась верной, потому что мы обнаружили эту напряженность практически одновременно.
— Лу, почему бы нам…
— Эми, почему бы нам… — Все это мы сказали хором.
Мы засмеялись, воскликнули: «Загадай желание», и Эми заговорила первой:
— Так ты хочешь, да, дорогой? Только честно и откровенно.
— Я секунду назад собрался попросить тебя. Разве ты не поняла? — сказал я.
— Как… когда ты намерен…
— Ну, я думал, что пары недель…
— Дорогой! — Она поцеловала меня. — Именно это я и хотела предложить!
Оставалось еще кое-что. Последнюю деталь мозаики надо было немножко подтолкнуть, чтобы она встала на место.
— О чем ты думаешь, дорогой?
— О том, что мы всегда делаем то, что от нас ожидают окружающие. Я имею в виду… А о чем думаешь ты?
— Ты первый, Лу.
— Нет, ты первая, Эми.
— Ну…
— Ну…
— Почему бы нам не сбежать, — хором проговорили мы.
И опять засмеялись. Она бросилась мне на шею, прижалась ко мне, дрожащая, но теплая, сильная, но мягкая. Она зашептала мне на ухо, а я зашептал ей:
— Загадывай желание…
— Удача, не покидай мою любовь.
  
17
 
Он объявился, кажется, в следующий вторник.
Во вторник после той субботы, когда ко мне пришел бродяга, а мы с Эми решили сбежать. Он был высоким и сутулым, с костлявым лицом, обтянутым желтоватой кожей. Он сказал, что его зовут доктор Джон Смит и что он здесь проездом. Он осматривал этот район и услышал — возможно, он предположил, — что дом и практика продаются.
Было около девяти утра. По идее, мне следовало бы идти на работу. Но я не мог заставить себя выбраться из дома и отправиться в центр. А отец всегда из кожи вон лез, чтобы принять врача, оказавшегося поблизости.
— Я подумывал о том, чтобы продать его, — сказал я. — Только не занимался этим. Однако проходите. В этом доме всегда были рады врачам.
Я усадил его в кабинете, принес коробку сигар и сварил ему кофе, потом сел рядом и завел светскую беседу. Не сказал бы, что он мне очень понравился. Он таращился на меня своими огромными желтыми глазами, как будто я был какой-то диковинкой, предназначенной для того, чтобы ее разглядывали, а не разговаривали с ней. Ну и пусть — у докторов бывают забавные причуды. Они живут в мире, где «я» — царь и бог, где все ошибаются, а правы только они.
— Доктор Смит, вы терапевт? — спросил я. — Я бы не хотел разочаровывать вас, однако, боюсь, терапевтическая практика является монополией тех врачей, которые обосновались здесь давно. Признаться, я не задумывался над тем, какое направление деятельности предпочтительнее, но могу предположить, что есть ниша для хорошего специалиста в области педиатрии или акушерства…
Я замолчал, а он заморгал и вышел из транса.
— В сущности, мистер Форд, я интересуюсь именно этими областями. Я бы… не назвал себя специалистом, но…
— Тогда, полагаю, у вас есть благоприятная возможность, — сказал я. — Доктор, каков ваш опыт в лечении нефритов? Вы согласны с тем, что прививка от кори в полной мере показала себя действенным средством для предупреждения опасности, которая является неотъемлемой частью этого заболевания?
— Гм… э-э… — Он положил ногу на ногу. — И да, и нет.
Я кивнул с серьезным видом.
— Вы считаете, что у этой проблемы есть две стороны?
— Гм… э-э… да.
— Понятно, — сказал я. — Я никогда не рассматривал ее под таким углом, но теперь вижу, что вы правы.
— Мистер Форд, это ваша… гм… специализация? Детские болезни?
— Доктор, у меня нет вообще никакой специализации, — рассмеялся я. — Я живая иллюстрация к поговорке «Сапожник без сапог». Но меня всегда интересовали дети, и то малое, что я знаю о медицине, ограничено педиатрией.
— Понятно. Гм… э-э… в сущности, большая часть моей практики приходится на… гм… гериатрию.
— Тогда вас ждет много работы, — сказал я. — У нас очень высокий процент пожилых людей. Гериатрия, говорите?
— Гм… э-э… в сущности…
— Вы читали «Макс Джейкобсон о дегенеративных болезнях»? Что вы думаете о теореме о соотношении между уменьшением активности и ускорением старения? Я, конечно, понимаю его основные положения, но я слаб в математике, поэтому не могу оценить его формулы. Возможно, вы объясните их мне?
— Гм… я… э-э… это очень сложно…
— Понятно. Возможно, вам кажется, что подход Джейкобсона немного эмпирический? Ну, одно время я тоже склонялся к этому мнению, очевидно, потому что мой собственный подход — излишне субъективный. Вот пример. Является ли состояние патологическим? Или психопатологическим? Или психопатологически-психосоматическим? Да, да, да. Может быть и первый вариант, и второй, и все три, но в разных степенях, доктор. Так это или нет, мы должны рассчитать ген х. Чтобы составить уравнение — надеюсь, вы простите меня за такое упрощение, — допустим, что наш косинус равен…
Я улыбался и говорил, говорил, сожалея о том, что нас не видит Макс Джейкобсон. Судя по тому, что я знал о докторе Джейкобсоне, он бы схватил этого субъекта за грудки и вышвырнул на улицу.
— В сущности, — перебил он меня, потирая широкой костлявой рукой лоб, — у меня очень сильно болит голова. Мистер Форд, что вы принимаете от головной боли?
— У меня ее не бывает.
— Да? Я полагал, что при таком напряженном изучении столь сложных наук по ночам, когда нет времени… гм… выспаться…
— У меня никогда не было проблем со сном.
— Вас мало что тревожит? Я имею в виду, что в таком городе, как ваш, где много сплетников… гм… злобных сплетников, — не возникает ли у вас ощущение, что люди обсуждают вас? Вам это не кажется… гм… невыносимым?
— Вы имеете в виду, — медленно проговорил я, — что я должен чувствовать себя изгоем, так? Да, доктор, иногда. Но меня это не волнует. Не могу сказать, что это не причиняет мне беспокойства, однако…
— Да? Я слушаю, мистер Форд.
— Когда становится слишком плохо, просто выхожу и убиваю парочку человек. Душу их с помощью колючей проволоки. И после этого я чувствую себя отлично.
Все это время я пытался понять, кто он такой, и наконец мне это удалось. Прошло несколько лет с тех пор, как я видел в газете фотографию этой рожи. Фотография была неважной, поэтому я не сразу узнал его. И вспомнил то, что слышал о нем. Он получил степень в Эдинбургском университете в тот период, когда выпускников сразу допускали к практике. Он прикончил полдюжины больных, прежде чем ему присвоили степень кандидата наук, и ринулся в психиатрию.
  
Он работал на Западном побережье, разрываясь между своими прямыми обязанностями и политикой. Потом произошло громкое убийство, и на него пали подозрения. Ему помогли отбиться — те, кто имел деньги и влияние. Лицензии он не лишился, но вынужден был срочно уехать. Нетрудно догадаться, что он делал бы сейчас. Вернее, что должен был бы делать. Сумасшедшие не голосуют, так зачем законодательной власти голосовать за расходы на них?