Ведун (СИ)
— А я… А я… Никогда не помру! Вот! — запальчиво заявил Малец.
Дедко поглядел на него внимательно… и промолчал.
Потому что — ведал.
Глава 9
В начале месяца травня, когда снег повсюду уже сошел, кроме вовсе лишенных света овражков, когда заструился под нежной березовой корой сладкий сок, Дедко повел Мальца в дальнюю сторону. Пешком повел, седла не признавал.
У Мальца в ту пору нога была целехонька, но поспевал за ведуном еле‑еле, хоть и умел по лесу ходить получше иного охотника.
Дедко пер, будто лось по весне. Напрямик, без тропок, по липкой, влажно чавкающей прошлогодней листве, по пружинистой хвое, шел, тьмы и света не разбирая, молча. Только что разок показал ученику мелькнувшую в разрыве крон синюю прибывающую луну:
— Притомишься — у ней силу бери.
Спали мало, в середине дня. И даже во сне перед глазами Мальца маячила белая спина Дедкина полушубка. Днем, ночью…
На третьи сутки Малец окончательно из сил выбился, ноги путались, цеплялись за всё подряд. Малец падал, вставал и снова падал, вымок весь, себя не чуял. На луну уж и глядеть перестал: без толку. В последний раз упал, решил: не встану. Уйдет Дедко, пускай.
Дедко вернулся, отыскал в темноте… да и огрел клюкой поперек спины. Враз силы у Мальца прибавилось.
Теперь ведун шел позади, а Малец трусил первым. Дедко то и дело его направлял. Словом, а чаще клюкой. Приговаривал:
— Меня земля сама носит. И тебя понесет. Сколь надо, столь и пройдешь. Ныне легко, ныне земля проснулась и всей грудью дышит. Чуешь как?
На седьмой день Малец уразумел, что есть «земля дышит». И сам с ней задышал. Тогда стало легко. Малец обрадовался и едва не побежал.
— Молодец, — похвалил Дедко.
И опять пошел первым.
Пришли на одиннадцатый день. Деревья вдруг отшагнули назад, и Малец увидал большую поляну. А на поляне — огороженную тыном избу. Тоже большую. Луна, полно округлившаяся, висела в небе, и в сизом свете ее отрок разглядел: на заостренных кольях тына надеты черепа. Звериные и человечьи.
Малец враз перетрусил, но Дедко уверенно подступил к воротам и забарабанил клюкой.
В ответ раздался свирепый лай и еще более свирепое рычание.
Не собачье — кого‑то покрупней собаки.
Дедко заколотил еще неистовей.
Поначалу по ту сторону никто, кроме бесновавшегося зверья, не отзывался. Однако время спустя бедлам затих и голос, не понять, мужской или женский, проскрипел:
— Кого лихо несет?
— Открывай, колченогая! — взревел Дедко, и псы за воротами вновь зашлись от ярости.
— Нишкнить! — прикрикнул на них тот же скрипучий голос.
Застонал отодвигаемый засов. Ворота, однако ж, остались неподвижны. Отворилась махонькая калиточка. Дедко пихнул Мальца вперед, тот с разбегу влетел в калиточку, запнулся и упал бы, кабы не сгребли его две мощные мохнатые лапы. Вонючий хищный дух жаром обдал лицо. Малец увидал над собой раззявленную пасть и заорал от ужаса.
— Брось, Топтун! Брось его! — раздался окрик, и медведь с очень большой неохотой отпустил отрока.
— Затворяй, любезная моя! — веселым голосом гаркнул за спиной Дедко.
Малец во все глаза глядел на распатланную старуху, шуганувшую мишку.
А старуха, подбоченясь, глядела на Дедку.
— Раскомандовался! — вороной каркнула она. — За чем пожаловал, старый?
— От те и здрасьте! — закричал Дедко еще погромче и веселее. — Мы с дороги, устали, а ты!.. Ни воды помыться, ни еды поесть. Пшел, мохномордый! — Дедко замахнулся клюкой на медведя. Зверь так и шарахнулся. Не клюки испугался, ясное дело, а ведуна. Этакую зверюгу не то что клюкой, оглоблей огреешь — не заметит. Здоровущий. Такого в лесу встретить — лихое лихо.
— Помыться вам… — проворчала старуха.
Иль не старуха? Малец никак не мог взять в толк, сколько ей лет. При луне‑то много не разглядишь…
— Помыться… Сама он сколь не мылась, а иные, знаш, вон и вовсе не моются — и ничё!
— Сёдни помоешься! — заявил Дедко. — Вишь, кого я привел? — Дедко подтолкнул Мальца наперед. — Видный отрок!
— Не больно‑то виден! — буркнула хозяйка. — Только визжать здоров. Мало не оглохла!
— В дом веди, старая! — повелительно сказал Дедко. — Хорош лясы точить!
— Да уж как прикажете, гости нежданные! — Старуха фыркнула и, поворотясь, пошла к крыльцу. Заметно прихрамывала. Колченогая.
Дом был старый‑престарый. И большой. В сенях на полке горела толстая свеча. Хозяйка взяла ее на ходу и похромала вверх по лестнице. Малец углядел: стены да перильца сплошь покрыты затейливой резьбой и черным‑черны. Закопчены, что ли?
— Холодно у меня! — недовольно сообщила старуха.
— Ничё! — бодро отозвался Дедко. — Отрок протопит, коли дрова есть.
— Дрова есть, да печь холодна!
— Ничё! Он у меня мастак!
Малец слушал эти речи и чуял: за обычными словами что‑то упрятано. Словно бы и слова эти заранее сговорены, кому что сказать…
Что‑то мягкое прижалось к ноге. Малец аж подпрыгнул от неожиданности. И застыдился, углядев кота. Кот, черный, жирный, пушистый, тоже шарахнулся от Мальцева прыжка и фыркнул недовольно.
Старуха тем временем отворила новую дверь, впустила Дедку с учеником в просторную комнату, поставила свечу.
— Ну, мастак, счас печь топить будешь! — обратилась к отроку. — А там и в баньку. То я сама. Мое дело!
— Твое ж! — поддакнул Дедко.
Тут отрок разглядел хозяйку получше. Разглядел, да не много увидел. Власы, то ли седые, то ли пыльные, — как мех линючий. Платье — ворох тряпья. Не скажешь даже, худа или телиста. Лицо в саже да земле, только и видно, что нос горбатый, ломаный да глаза черные.
В сказках смердьих такими ведьмы виделись. Но Малец помнил ведьму. Она была не такой. Страшной, но по-другому. Однако Малец нутром чуял: эта — похуже ведьмы. Пострашнее.
— Мышеед, — сказала карга коту, — удружи, милай, сведи мастака к дровам. Да покажи, что где. — И уже Мальцу: — Иди, он те все покажет. — И ловко сощелкнула нагар длинным ногтем.
Малец покосился на Дедку. Тот кивнул:
— Слушай ее, она — хозяйка.
Черный кот призывно мяукнул с лестницы.
— На‑ка. — Хозяйка вынула вторую свечу, запалила и всунула в руку Мальцу. — Ить ноги переломаешь, будешь как я шкандыбать.
И захихикала.
Свечка оказалась теплой на ощупь, словно ее грели в ладони.
Кот с мурчанием поскакал по ступеням. Внизу остановился, подождал. Малец шел по пустому темному дому, вдыхал пыльный, тяжелый дух его и гадал, чей он? Кто строил? Для чего? И ведь крепко строил!
А умный кот и впрямь привел к печи. Да какой печи! В широкий ее зев Малец мог войти, едва наклонясь. И поленница рядом. Малец скинул полушубок, взял топор. Ах, какой топор! Шершавое топорище так и приросло к ладони. Только вот легок.
Поставил Малец на колоду чурбан. Для начала поменьше, примериться. Топорище длинное, непривычное. Махнул — и чурбан пополам. Будто не топорик в руке, а тяжеленный колун. Да еще в колоду врубился на три пальца.
И пошло. Топор летал, как и не железный, почти не утруждая руку, а уж рубил!…
Ясное дело, не простое орудие. Жалко, у Дедки такого нету. Стянуть бы!
Наконец решил Малец, что дров довольно. На растопку хватит, а уж как такая пещь разойдется — в нее хоть цельные бревна пихай.
Печь оказалась огромна. У наместника в тереме и то поменьше.
Разгоралось туго, хоть Малец и сделал все как надо. Перед тем как за огнем сбегать, ладони к ней прикладывал, слова правильные говорил, добра просил, как положено.
Долго не просыпалась печь. Должно, давно не топили. Малец вдосталь дыма наглотался, пока раздул. Наконец печь уступила, зашлась, загудела басом, по-великаньи. Дрова вспыхнули ярко, озарив весь огромный залище. Дым горький враз вверх утянуло. Теперь можно и оглядеться.
А глянуть было на что.
Поперек зала — три длинных стола. У столов — сиденья. Да не лавки, а высокие кресла с гнутыми спинками. Малец таких и не видал никогда. На пробу Малец уселся в одно из кресел — не впору оказалось. Ноги до пола еле доставали.