На острие победы
– Звиздец подкрался незаметно! – прошептал Машков, сжимая в кулаке лямку вещмешка. – А ну как жахнуть по нему всеми силами?!
– Отставить, сержант! – зашипела рядом Пешкова, будто имела влияние на бойца или командовала им. – Не время и не место! Вмиг тут зазря ляжем. Дыши ровнее, Вася! Тс-с.
Она поняла, что Машков напружинился, словно перед броском, а в руке держит один из двух рюкзаков, наполненных взрывчаткой.
– Опять уйдет из-под носа… Лизок, а давай…
– Отставить! Лежи смирно-о! Собаки учуят… – перебила сержанта Пешкова. – Надеюсь, наш ветеран следит за литерным и поймет, что и как.
Вдоль насыпи рядом с поездом быстрым шагом шествовали гитлеровцы с собакой. Один патруль, затем второй, третий. Через каждые пятьдесят метров параллельно курсу спецсостава шла охрана ближней защиты. Видимо, на той стороне железнодорожного полотна двигался точно такой же эскорт. На отдалении пятидесяти метров от рельсов по бокам магистрали топали эсэсовцы в маскхалатах. Они осматривали границу леса, живой вереницей создав подобие забора, иногда с трудом пробирались по опушке и меже через пни, корни и кусты. С самого литерного в разные стороны торчали пулеметные и зенитные стволы, сотня глаз вглядывалась в зеленую стену леса.
– Не могу-у! Отходите назад, прикроете огнем, я подбегу и ка-ак шандарахну по «Крысе», – не унимался возбужденный азартом сержант, елозя носками сапог по хвое.
Радистка цыкнула на него и показала кулак. Ее мотание головой и бледное лицо с ярко выраженным протестом отчетливо поясняли слова:
– Не-е сме-ей! Убью сама-а… Слышишь, Машков?! Лежи-и…
Скорость литерного из-за огромного веса и легкого пригорка оставляла желать лучшего, неплохо являя собой отличную мишень для авиации. Да еще светлое время суток способствовало успешному обнаружению и бомбометанию, но… Ни один самолет не находился в этом районе днем, а немцы, воспользовавшись молитвами на удачу и нетерпящими отлагательства обстоятельствами, в спешке перегоняли секретный мобильный объект в другое место.
– Видимо, сильно приспичило гадам, что днем перегоняют?! – вслух подумал Машков, неотрывно следя за литерным. – Поди о нас слухи дошли или угрозу грызуну фрицы почуяли, вылавливая нас в запретной зоне.
– Бли-ин-н! Фотоаппарат забыли в вещмешке возле лошади… – Пешкова чуть не вскрикнула от негодования. А ведь одной из задач диверсантов стояло фотодокументальное подтверждение объекта.
– Е… твою мать, Лизка! Стой… куда? – Машков еле удержал радистку, схватив ее за рукав. – Замри… Собаки!
Один из псов зарычал, уставившись на кустарник под соснами. Его одернул солдат, и патруль пошел дальше. Охрана поезда, видимо, давно устала, и ей осточертело бродить взад-вперед за пыхтящим составом, постоянно напрягаясь и реагируя на каждый шорох и звук вокруг.
Один из гитлеровцев дальнего круга охранения, громко хрустя сучьями и шурша хвоей, прошел в пяти метрах от разведчиков. За ним вскоре появился следующий, а за тем еще один. Так и тянулись солдаты вдоль опушки, будто связанные невидимой веревочкой, кто нервно, а кто равнодушно поглядывая на заросли или в небо.
– Эх-х, всего бы пару ПТАБов на эту хрень! – сержант уткнулся лицом в дерн и сжал кулаки. – Лиз, неужели он не настоящий?!
– Не знаю… Возить макет с такой охраной?.. Сомневаюсь.
– А что, нужно без конвоя? Чтобы каждая собака тыкалась мордой и узнавала, что там и как? Не-е, тут только Степаныч прояснит все. Его стихия. Крысолов, едрить его в печень!
– Тише.
Литерный проехал мимо, завершив свое шествие платформой с зенитным орудием, за ним, пыхтя бензиновым двигателем, проплыла дрезина с тройкой стрелков-пулеметчиков.
– Вот же… конь в пальто! Ядрена кочерыжка! И чего теперь?
Лиза повернулась на спину, но мешал сидор, сморщилась и посмотрела на товарища:
– Какой же ты, Машков, грубиян и злюка! Аж уши вянут.
– Я ночью на койке ласковый.
– Бедная койка! Жаль ее.
– Че-е?!
Рядом зашуршало, и появился Сергачев, пытающийся ползти по-пластунски, но возраст, животик и отсутствие навыков позволяли передвигаться разве что на четвереньках. С другой стороны профессионально, а потому бесшумно обозначился Селезень.
– Вы видели?! Нет, вы видели это чудо? Я даже сфотографировал этот цирк на всю обойму. Теперь будем вместо пуль стрелять во фрицев снимками их литерного… Их якобы настоящего «чудо-оружия»!
Разведчики недоуменно переглянулись, оторопевший сержант первым открыл рот:
– А… это… он что… серьезно не настоящий?!
– Естественно! Полная лажа. Бутафория, – ветеран прямо искрился от удовольствия, что живьем увидел легенду Третьего рейха, мечту Гитлера, воплощенную только лишь в дереве, – уверен, что макет деревянный. Отдельные части, вероятно, металлические… ну, там балки, швеллера, арматура кое-какая.
– А пушки?
– Пушки, скорее всего, настоящие, но неликвид, списанные или бракованные, – Сергачев убрал фотоаппарат в вещмешок, порядком повозившись с затянутым узлом, – чтобы придать натуральности объекту.
– Ты уверен, Степаныч?
– Более чем. Объясню позже, нужно уходить, я так понимаю?! И срочно доложить нашим.
– Нужно.
Бойцы торопливо углубились в лес, прихватили лошадь с немцем, судя по всему, пытавшимся сбежать, но только упавшим с седла и вывихнувшим кисть руки, и быстрым темпом двинули на возвышенность. Оставаться в особо охраняемом секторе и выходить на связь из глухой чащи становилось опасно и бессмысленно.
Спустя полчаса сбивший дыхание от изнурительного «рваного» бега по пересеченке ветеран свалился без сил и принялся пить прямо из лужи.
– Степаныч… – Машков сам упал на бок и тяжело задышал, утирая красное потное лицо рукавом… – Ты че из лужи-то?.. Козленочком станешь… Фляжка же есть.
Сергачев только отмахивался и жадно швыркал темную воду, стоя на четвереньках. Обессиленная Лиза спиной уперлась в сосну и с закрытыми глазами выравнивала дыхание, рисуя в воздухе одной здоровой рукой плавные пируэты и высоко вздымая грудь. Раненая висела вдоль тела. Офицер СС валялся рядом, Селезень засел в кустах недалеко, сторожа покой друзей.
Место, куда остатки отряда добрались, находилось на высоком склоне оврага. Оно больше походило даже не на овраг, а на ущелье, хотя горы в этой местности отсутствовали, иногда умиляя взор высокими холмами и отдельными валунами, когда-то принесенными сюда ледниками со Скандинавии.
Пешкова открыла глаза, поднялась неохотно и кряхтя, как столетняя бабка с топчана, сделала несколько шагов к краю скалы и стала осматривать округу. С высоты гряды вид открывался чудесный: прусские ландшафты с пасущимися коровами, крестьяне, окучивающие землю, тонкая серебристая ленточка речки, многочисленные лесные колки среди полей и лугов, бескрайние дали желтых рапсовых угодий до самого горизонта. Слева и справа – густые темно-зеленые леса, железная дорога, расчерчивающая сосновые боры с запада на восток. Вдалеке черной змейкой колонна автомашин и прочей военной техники, движущаяся из одного населенного пункта в другой. Девушка внимательно взглянула на одинокую сосну, росшую рядом, прямо на утесе, старое кострище, почти вертикальные стены скал с журчащим на дне лога ручьем.
– Осторожно, дочка, соскользнешь – не соберем потом, – предупредил Сергачев, оторвавшись от питья и усаживаясь на ягодицы, – после дождя камни скользкие… мох тоже. Уф-ф, вот так пробежечка… уморился. Сто лет не бегал так… да еще в гору.
– Волка ноги кормят, дед! – сказал Машков, как-то заинтересованно глядя на фигуру Лизы. – Нам часто приходится носиться по лесу, дабы не быть словленными. Так что привыкай.
– Василий, что за «дед»? Что за насмешки? – Пешкова с укором взглянула на сержанта и отрицательно помотала головой. – Он вообще-то старше тебя и по возрасту, и по званию! Имей совесть.
– Слушаюсь, товарищ радист!
– И не юродствуй. Еле оторвались от немцев, а он лежит тут и язвит. Как там наш Алексей? Думаешь, выбрался?