На острие победы
– Ты же знаешь, у нас не принято такие вопросы задавать и вообще… Думать даже об этом. Сглазим. Будем ждать его у моста ночью.
– Слушайте, тут костер жгли. Наверное, местные сюда наведываются?
– Мяско, поди, жарили. Вон и бутылки валяются в кустах. А говорят, немцы культурные! Вижу, какие они, мать их за ногу, культурные! – Машков сплюнул и стал подниматься.
– Я бы от шашлыка не отказалась, – Пешкова вымученно улыбнулась и мечтательно закрыла глаза, – помню, до войны папка так здорово жарил мясо на огне, что пальчики оближешь! Раз в месяц он водил нас с мамой и братиком в лес, километра три за городом, там, на границе еловой чащи и соснового золотого бора, как на картине Шишкина, мы…
Радистка замолчала при упоминании фамилии боевого товарища, задержавшего гитлеровцев и, возможно, погибшего в бою с ними. Ее лицо вмиг стало печальным и немного строгим.
– Лизок, ты бы с утеса отошла, а то тебя видать от самой Литвы, – попросил сержант, поняв, почему девушка сбилась с мысли, – будем на связь выходить да собираться… нужно чапать дальше, в дебри леса уйти. До ночи перекантоваться там, заодно еще раз железку и литерный высмотрим. Вдруг чего нового нароем. Степаныч, расскажи-ка лучше, как тебя вообще сыскали такого. Как начуправ вышел на тебя? Ты же…
– … Товарищ сержант, прошу прощения, что перебиваю вашу беседу, – Пешкова подошла к друзьям, – но мне сначала необходимо выполнить свои обязанности – срочно доложить в Центр о «кроте» в органах НКГБ. Нас в любую минуту могут накрыть фрицы, а мы тут разлеглись и разглагольствуем на темы, не связанные с заданием.
– Может, сначала руку гляну твою?
– Спасибо, Вась, ничего. Позже. Сначала связь.
– Она верно говорит, – кивнул Сергачев, – ночью дело, утром бежать смело. Пусть доложится. Только перво-наперво про литерный подтвердить его фальшивость. Вот три слова, которые нужно передать, дочка. По ним Павел Анатольевич поймет, что я с вами, а заодно воочию убедился в приверженности танка.
– Давай, Лизок! Что от меня надо? Антенну? – Машков сбросил с плеч рюкзак.
– Да, возьми провод, там проволока порвалась, нужно обратно соединить. Я настрою радиостанцию. Семен Степанович, у вас как со зрением?
– Пока не жаловался. А что?
– Бинокль у вас есть же? Пожалуйста, залягте вон там, округу поглазейте на предмет пеленгаторов и немцев. Не хотелось бы в начале сеанса опять прерываться. Ох, чувствую, фрицы сужают круги! Хотя я и не дольше обычного выхожу.
– Работаем, командирша! – Машков лукаво улыбнулся девушке, которая кивнула и, потирая предплечье больной руки, стала вынимать из чехла аппаратуру.
Пленный, все это время прислушивающийся к разговорам русских, но мало что понимавший в них, догадался, что радистка снова будет выходить на связь. Гейнцу нисколько не было жаль погибшего Хельмута, попытавшегося бежать в разгар боя, но вот так просто и бесполезно валяться в грязи и плевках этих бродячих вшивых парашютистов он тоже не мог. При этом ожидая участи агента Абвера и приближая свой страшный конец. Конец труса и предателя Великой Империи! А то, что он им стал, позволив даже разговаривать с русскими диверсантами, это было несомненно, не говоря уже о разглашении некоторых важных сведений и продолжавшемся пленении. Нужно было что-то делать, а не выглядеть вонючим куском падали среди насмешек и издевательств врага. Тем более ноги развязаны. И он решился…
Машков не сразу, но все же забросил антенну типа «наклонный луч» на одинокую сосну, на высоту метров семи, и сморщился от боли в плече. Двойное ранение руки давало о себе знать постоянным жжением, особенно при движении. По уму, нужно было зафиксировать ее ремнем, как это сделали с рукой Лизы, но сержант не мог позволить себе выглядеть беспомощным слабым иждивенцем в боевом звене.
– Помоги, – попросила Пешкова, волоча ящик к утесу, – здесь связь точно возьмет и без помех. Высота позволяет. Семен Степанович, что там на горизонте?
– Все спокойно, опасности не видно, техника и люди далеко. Вроде как можно работать.
– У нас, разведчиков, говорят «Чисто!», – поправил пожилого товарища Машков и снова улыбнулся. – Лизок, давай, начинай. Малость отдохнули, передашь шифровку и уходим вниз, теперь на юго-восток. А там к границе. Мы свое дело сделали, доложимся и аут.
Пешкова установила рацию ровно, насколько позволяла каменная поверхность утеса, надела головные телефоны и включила питание. В запасе благодаря прибывшему с неба ветерану-железнодорожнику находились еще два элемента и батареи к «Северу», а также дополнительные лампы. Определив оптимальные частоты дальней связи, девушка взяла из рук Сергачева бумажку с тремя словами, соединила со своими и начала сеанс. Пальцы машинально отстукивали на телеграфном ключе код, а глаза следили за секундной стрелкой часов.
«Докладывает «Пруссак 11506». У нас новые потери, дееспособны, находимся в квадрате 4М, выступаем в квадрат 5Н в связи с окончанием задания. Уничтожено до взвода штурмовиков, ликвидирован контрразведчик Абвера. Крысолов дал отмашку. Повторяю, крысолов дал отмашку. Дополнительно. Информация особой важности. В Центре «крот». Повторяю, у вас «крот», некто агент «Йод, офицер по фами…»
Добить шифровку Пешкова не успела – на нее набросился пленный офицер. Невероятными усилиями со связанными ранеными руками и распутанными затекшими ногами он преодолел расстояние в несколько шагов за три секунды и, вклинившись между занятыми сеансом связи разведчиками, с разбегу пнул радиостанцию и в падении ударил радистку.
Все произошло так быстро, что Сергачев вообще не успел среагировать, а Машков, свалившись на бок, с диким матом выхватил нож и бросился на немца. Но он не успел…
Унтерштурмфюрер СС Гейнц вместе с Пешковой и ее аппаратом покатился по каменной глыбе и соскользнул в ущелье. Его крик эхом разнесся по долине, а тело с хрустом плюхнулось на сырые валуны. Рядом вдребезги разбилась рация. Лиза чудом зацепилась за край утеса, содрав кожу рук, повисла и замерла. Одна нога никак не находила опору, другая чуть уперлась в выбоину камня. Она застонала, заскрежетала зубами от боли и разочарования.
– Щас, Лизок… Щас, – сержант суетился наверху, остервенело потроша сидор и выуживая из него моток веревки, – Степаныч, держи антенну, держи Лизку… Я сейчас!
Сергачев изо всех сил пытался удержать провод с противовесом на его конце, когда как другой, вырванный из передатчика, успела ухватить радистка. Проволока грозила порваться и больно резала пальцы, кровь окрасила ладони, ветеран сморщился, но, упираясь в камень, продолжал тянуть.
– Не тяни, твою мать… просто держи-и… Я уже, – закричал сержант, подбегая к железнодорожнику с мотком, – Лизка, лови веревку.
На крик упавшего пленного прибежал Селезень, вмиг все понял, отбросил оружие и БК (боекомплект. – Прим. автора) и рванул на помощь Машкову. Сержант что-то говорил, давая дельные советы вперемешку с бранными словами, накручивал на плечо веревку, Селезень пыхтел рядом. Вскоре они с трудом, но вытащили Пешкову наверх и бессильно повалились на нагретом солнцем камне. Рядом охал Сергачев, вытирая трясущиеся окровавленные кисти рук носовым платком.
– Это все! Это конец! За что-о?! Почему все так? – начала причитать Лиза, слезы брызнули из ее глаз, царапины и ссадины на некогда милом личике придавали ей жалкий вид. – Проклятый фриц… Проклятые немцы! Чтоб ты сдох, гитлерюга! Ну, почему-у все та-ак?..
– Что… Что ты успела передать? – просипел рядом Машков, доставая фляжку.
– Про «крота» не успела… Фамилию не успела передать. Остальное… остальное все ушло. Чертов эсэсовец! Какого хрена он оказался тут? Как он развязался? Кто упустил, вашу…
Мужики обалдели от услышанных ругательств, коими Лиза начала сыпать, но Сергачев вдруг подполз к девушке и резким движением зажал ее голову чуть не под мышкой. Хлестнул раз, второй по синяку на щеке, шепча ласковые слова и успокаивая ее.
Разведчики переглянулись, сержант хмыкнул, подал фляжку девушке: