На острие победы
* * *– Пока они не опомнились и не стянули в этот район дополнительные силы, пока не закупорили дороги, нужно чесать отсюда на Шлиссенгард, через него на Радшен, – предложил Машков, зажимая окровавленной ладонью бок, но в темноте салона машины никто не заметил его раны.
– Через городишко нельзя, там придется шухер устраивать, а нам лишняя буква в ребусе не нужна, – заметила Пешкова, – лучше в обход, по полям и мимо населенных пунктов.
– Точно. Правильно, Лизок! – Селезень на очередном ухабе нечаянно толкнул раненого товарища, отчего тот застонал и грязно выругался.
Теперь все узнали, что сержант схлопотал пулевое в область левого нижнего ребра и теряет много крови. Остановились, принялись оказывать ему медпомощь, Сергачев тем временем выполз на карачках из машины, и его начало рвать.
– Ничего, отец, это только начало! – постарался приободрить ветерана Селезень, разбиравший оружие и укладывавший его в салоне удобнее. – Вижу, пришлось тебе пободаться с фрицем?!
– Животину… ему… вспорол… Кишки все… – блеял сквозь тошноту ветеран, громко рыгая и бранясь.
– Ну вот. А говорил, что не приемлешь резню этих собак, что непутево кромсать их!
– Так я ж… я не специально… Случайно я… Вышло так.
Бойцы недоуменно переглянулись, бледный Машков утер пот со лба, поблагодарил Лизу за перевязку, отпил глоток шнапса из офицерской фляжки, подумал и выпил еще.
– Все, харэ тут слюни и сопли жевать! Все в машину.
Селезень сменил ослабевшего Сергачева за рулем, и «Хорьх» снова стал набирать скорость. Пешкова подсвечивала фонариком карту в руках сержанта, а тот внимательно смотрел топографию и изучал все окольные дороги вокруг Шлиссенгарда.
– Радшен – это промежуточная станция на маршруте между Тильзитом и Инстербургом, – пробурчал вдруг Сергачев, утиравший взмокшее лицо, – можно будет повредить их эшелоны и пути, стрелочные переводы искорежить. Я помогу.
– Серега, сколько у нас взрывчатки осталось?
– Ну… Пару локомотивов попортить точно хватит. Есть же еще гранатомет, сколько его можно таскать?!
– Сколько надо, столько и будем таскать! Все, слушаем меня, – сержант уселся удобнее, морщась от боли, – из меня маленько не боец сейчас, очухаюсь, встану в строй. Пока я буду водилой на этом лимузине. Достигнем Радшена, Степаныч занимается ликвидацией стрелок, семафоров, прочей железнодорожной атрибутики. На все полчаса. Лизка ищет связь, по пути устраняя солдат и обслугу. Селезень, тебе шумнуть порядком нужно. Взорвать все, что можно. Чтобы завтра газеты немецкие орали на всю их Германию о налете и ущербе от советских партизан. Ясно?
– Так точно.
– Есть.
– Вот и все. Потом сливаем машину, уходим лесом на Инстербург. И нужно жить, братцы-кролики! Жить. Иначе нам не довести дело до конца. Если кто погибнет, оставшиеся должны… обязаны завершить операцию. Вы слышите?
– Да все ясно, Вась! Понимаем.
Машков вытянулся по диагонали между задними сиденьями, снова отхлебнул из фляжки и закрыл глаза. Лиза сжала его кулак в своих ладонях и пустила слезу. Сергачев уставился в окно и всматривался в темень мелькавших кустов. Все прекрасно понимали, что судьбы их короткие, а дело важное. Что операцию нужно закончить во что бы то ни стало, любой ценой. Ценою своих жизней!
Глава 20
Cтатус «выживание»
Радшен, Восточная Пруссия, 14 июня 1943 г.– Командир, слушай… Дай мне пошухерить, а? Не, ну серьезно!
– Любишь эффекты, Серега? Ты же у нас скрытный боец, мастер тихой охоты. Зачем тебе такой риск?
– Блин, хочу феерии, азарта, хочу показать этим козлам, что мы, советские диверсанты, не только за спиной втихоря умеем колоть. Товарищ сержант?
– Смотри, Серега, чтобы мне живым вылез оттуда! Работай.
– Так точно, командир! Вылезу, сделаю. Есть!
Селезень с неописуемым воодушевлением стал навешивать на себя гранатомет с боекомплектом к нему. И это в придачу к навьюченному сидору с взрывчаткой и ППШ с подсумком, набитым трофейными гранатами. Парень буквально согнулся под тяжестью снаряжения, но резво утерся, подмигнул товарищам и, пригибаясь от непосильной ноши, поперся через железнодорожный путь на ту сторону.
Пешкова держала его винтовку с оптикой, обмотанную грязной ветошью, и смотрела вслед бойцу. Он оставил ей на временное хранение свое детище, решив, что в близком бою и закладке взрывчатки она будет только мешаться. Девушка нежно погладила ствол оружия, отгоняя горькие мысли, упорно лезшие в голову.
– Все, бойцы, по местам. Уже утро, скоро фрицы кофей начнут принимать. Ща мы им устроим утренний рацион! – сказал Машков, не заметив, как Сергачев перекрестил нырнувшего в кусты Селезня.
– Мальчики, только живите! Не лезьте на рожон. Мы и так справимся, без лишнего риска и мальчишества. – Лиза закусила губу, еле сдерживаясь, чтобы не пустить слезу.
– Лизок, все будет в порядке. Разбежались.
Сержант первым побрел к стоявшей на лесной дороге машине, что-то бурча под нос. Сергачев вздохнул, поправил на плече винтовку, встряхнул вещмешок за спиной, глубже засунул гранату за ремень и пошел в другую сторону. Пешкова грустно посмотрела вслед ветерану, закинула за спину оружие Селезня, подняла с земли трофейный автомат и направилась напролом сквозь кусты. Согласно выданным им индивидуальным заданиям.
Станция Радшен нисколько не отличалась внешним видом от полусотни других железнодорожных узлов Восточной Пруссии – те же и такой же архитектуры постройки, все те же красный кирпич стен и коричневая черепица на крышах невысоких зданий, облагороженные фасады, ухоженные газоны и клумбы, ровные, с твердым покрытием дорожки, ни мусора, ни забитости улиц поселения техникой или домашним скотом. Все тихо, спокойно, мирно.
И диверсанты нарушили покой спящих немцев, их благополучную ровную жизнь…
Селезень втихую снял пару заспанных часовых, охранявших станцию со стороны леса. Снова подобрал свои тяжелые пожитки и поплелся внутрь жэдэ-развязки. Опытным взглядом выцепил из трех стоявших составов наиболее внушительный и ценный, начал закладывать брикеты с толом, магнитные мины, динамит.
Пешкова будто секирой рубанула прикладом автомата фрица, вышедшего из-за последнего вагона, держа за ствол оружие, добавила еще по каске лежащего. «МП-43» выглядел внушительной дубиной в руках хрупкой девушки, орудовать ножом которую учили на базе ОМСБОНа под Москвой, но заставить действовать им в реальных условиях так и не смогли. Не принимал мозг комсомолки необходимость резать и дырявить чужое тело лезвием, пускать фонтаны крови и слушать булькающий хрип умирающего человека.
Она для проформы дела еще раз саданула немца прикладом, грозя разбить его в щепки, и обогнула эшелон с тыла. Крадучись, радистка направилась к административному зданию в поисках средств связи и начальства. Надежный пистолет был наготове. Уж с него-то Пешкова могла валить противника наверняка.
Сергачев подобрал кувалду, прислоненную к одному из колес локомотива, огляделся и, кряхтя под тяжестью снаряжения, полез наверх в будку машиниста. Недалеко раздалась немецкая речь патруля, идущего сменить уже мертвых часовых. В полста метрах от составов, на перроне, прогуливался полицейский, жующий бутерброд с колбасой и сыром, в кармане торчала бутылка молока, на боку коричневого мундира в кобуре покоился пистолет, лакированные сапоги бряцали подковами каблуков по поверхности тротуара.
Не обнаружив часового на оставленном пять часов назад месте, патруль стал искать его поблизости. Спешка Селезня и надежда на легкую туманную дымку не позволили молодому разведчику тщательно скрыть убитого фрица, зато дали быстро обнаружить его сослуживцам.
Сигнальный выстрел прозвучал в полной тишине как гром среди ясного неба, последовавшие за ним крики встревоженного патруля добавили адреналина в крови разведчиков. Селезень успел заложить всю взрывчатку, выхватил «парабеллум» и прицелился в мутный силуэт часового, бегущего прямо на диверсанта. Выстрел навсегда покончил с бегуном, но появился еще один, который клацнул затвором винтовки и вскинул ее в сторону врага. Селезень послал еще две пули, понял, что ранил немца, и выстрелил еще раз. Потом поскакал вдоль поезда.