Нелюдь

Хорин помнил их все. Казань, Киев, Новосибирск, Ярославль, Санкт-Петербург, Ростов-на-Дону, Волгоград – в них он отметился по два раза… В остальных – по одному. Разрыв между первым и вторым визитами был не меньше десяти лет.
Виталий не вёл никаких списков, не делал фото и видео, не оставлял себе сувениров. Он всецело полагался на свою память, намертво вцепившуюся во всё, что касалось тридцати трёх жертв Хорина. И очень надеялся, что список будет как минимум удвоен.
  
Он убивал два раза в год – бессистемно, не выбирая определённые месяцы, недели, дни и числа. Толчок к этому, как ко многому в нашей жизни, дал случай – пьяное убийство дорогой проститутки. Из той истории Виталий сумел выбраться без особых потерь, с помощью связей и денег отца. Проститутка была объявлена пропавшей без вести, а её трупом занялись привычные к этому люди, мастерство которых никогда не вызывало нареканий.
Но в памяти Хорина неожиданно приятной занозой остался эпизод: юная, мёртвая, обнажённая женщина с разбитым в кровь лицом и сломанной шеей. Кто-то тёмный внутри него изо дня в день усиливал это воспоминание, не стирая впечатления и краски, а напротив – делая их ярче, чувственнее. Всё чаще и откровеннее подталкивая попробовать ещё. Нашёптывая, что случившееся – далеко не вершина удовольствия, что предела может не быть вовсе…
Хорин выдержал полтора года и начал убивать дальше: более умно, более изощрённо, всё больше входя во вкус, но – не теряя осторожности. Тёмный наставник Виталия вполне довольствовался двумя жертвами в год. Ещё он поощрял полную свободу «творчества». И это нравилось Хорину больше всего.
Предыдущую жертву – Ингу из Сочи – он задушил голыми руками. Но перед этим поработал с её лицом, выстригая кусочки кожи маленькими кусачками, пока оно не превратилось в маску, заслуживающую гран-при маскарада преисподней.
Инге предшествовала Евгения из Хабаровска. Хорин отпилил ей голову, а перед этим натыкал в проделанные на бёдрах ранки три десятка розовых бутонов на очень коротких стеблях. И обильно полил их кипятком.
До Евгении была Ирина из Челябинска. Изрезанные в бахрому уши, раздавленные пальцы, замысловатый узор расплавленного свинца на нежной коже…
Перед Ириной он убил Марию из Минска, до неё – Зою из Санкт-Петербурга… Хорин помнил всех и всё.
Собственно, сейчас не было никакого Виталия Михайловича Хорина, жителя Нижнего Новгорода, одна тысяча девятьсот семидесятого года рождения. Имелся Шелько Филипп Богданович, абориген города Геленджика, на два года старше. У Хорина были русые волосы и короткий «ёжик», Шелько зачёсывал длинные пепельно-серые волосы назад и носил «конский хвост». Виталий ходил целеустремлённым, пружинистым шагом легкоатлета, Филипп шёл неторопливо, заметно прихрамывая на левую ногу. Выговор Хорина был приятным, с поставленной дикцией, Шелько лающе ронял короткие, хлёсткие фразы, иногда сглатывая окончания слов. Виталий не жаловал даже суточную щетину, Филипп щеголял бородкой клинышком и идеальной щёточкой усов. Шелько был левшой, но Хорин везде и всегда писал правой. То, что он – амбидекстр, не знал никто.
Театральная молодость Хорина и его нынешние финансовые возможности (владение преуспевающим юридическим агентством плюс неплохие пакеты акций в трёх крупных и рентабельных производствах области) позволяли ему меняться до неузнаваемости. За шестнадцать лет он создал тридцать две предельно запоминающиеся личности. Похожих друг на друга, как раскормленный домашний хомяк и голодная пиранья…
С поддельными паспортами трудностей тоже не возникло. Хорин нашёл возможность получать их, не открывая своего истинного лица, только отправляя нужные фото и информацию. Удовольствие, понятно, обходилось недёшево, но Виталий не мелочился. Скупость в таком деле была нужна как штанга утопающему.
В остальном Хорин действовал по незамысловатой и проверенной схеме.
Неделю назад он приехал на машине из Нижнего в Москву. Полчаса на нехитрый грим в своей столичной квартире, и в соседний с миллионником город поехал другой человек – угрюмый и неразговорчивый житель Воронежа Иванков Игорь Дмитриевич.
Там он снял квартиру на сутки. На следующее утро из неё вышел уже Филипп Шелько, держа курс на автовокзал. Спустя четыре с половиной часа он был в нужном месте.
Снял ещё одну квартиру, заплатив за десять дней. Три из них потратил на подготовку, покупку «творческого» арсенала. Нашёл место, где можно быстро вернуть себе прежнюю внешность и переодеться, избежав чужих взглядов и камер видеонаблюдения.
С Александрой он познакомился в ночном клубе. Судя по всему, Сашуня была если не постоянной посетительницей, то явно не новичком «клуба знакомств», знающей себе цену. Шелько открыто дал понять, что цена его устраивает. Щедрый аванс окончательно убедил Александру, что причин для отказа от знакомства нет.
Потом они поехали к нему. Ночь, проведённая на «сексодроме» в большой комнате, по искушённому мнению Хорина, стоила своих денег. А наутро он вырубил проснувшуюся Сашуню отточенным ударом и перенёс её в соседнюю комнату…
Виталий не выбирал жертву сам. Темный наставник подсказывал, куда и когда пойти. И не было случая, чтобы Хорин испытал хоть намёк на разочарование. Среди убитых им женщин не встречалось похожих, все они отличались друг от друга точно так же, как и личины Хорина…
Теперь ему оставалось только снять грим и покинуть город. Хозяйка квартиры явно была довольна сговорчивым клиентом и вряд ли наведается в квартиру раньше оговоренного срока. Тело Сашуни Хорин отнёс в ванную, налил холодной воды, чтобы замедлить разложение.
Когда её обнаружат, то начнут искать Филиппа Шелько, которого хозяйка должна была прекрасно запомнить. Как до этого искали Олега Градина, а до него – Ярослава Мелецкого…
Виталий специально делал свои новые личности броскими, выпуклыми. Это отчасти являлось игрой, вызовом. Потому что настоящая внешность Хорина была как у идеального шпиона – блёклая, невзрачная.
Он не сомневался, что с какого-то момента «убойщики» установили связь между жертвами – частью или даже всеми. Наверняка поняли, что Хорин убивает два раза в год, не переходя эту черту. Скорее всего, сделали ещё какие-то выводы. Не может же быть, чтобы в такой профессии обретались сплошь тугодумы и лентяи; без толковых сыскарей явно не обходилось…
Но поймать человека, который ни разу не показал своё истинное лицо, не оставляет следов и убивает, не придерживаясь хоть какого-то подобия системы… У Хорина были все основания считать, что этого никогда не случится.
Избавившись от мусора, он вытер руки влажной салфеткой, выбросил пустую упаковку туда же. Ещё час-полтора, и большая часть этой поездки будет выкинута из памяти с такой же лёгкостью. Останется лишь отрезок в несколько часов, суть…
– Можно вас побеспокоить?
Виталий мысленно похвалил себя за то, что не вздрогнул. Он не ожидал вопроса. Ни этого, ни другого! Потому что в радиусе нескольких десятков метров от контейнера никого не было, в чём Хорин убедился при подходе к нему.
Он спокойно повернулся, придав лицу выражение «по будням не подаю». И не удержался, удивлённо моргнул, рассматривая стоящего перед ним человека…
Тот был примерно на четверть века старше Виталия. Одного с ним роста, лошадиное морщинистое лицо, впалые щеки, вислый нос, пугающий бугор кадыка на худой шее. Короткий, задевший обе губы шрам приклеил к ним постоянный намёк на брезгливую усмешку. Длинные и ещё довольно густые седые волосы, в «художественном беспорядке» спадающие из-под кепки-«аэродрома» на сутулые плечи под чёрным плащом. Пальцы пианиста и смертельно уставший взгляд светло-серого правого глаза… Левый целиком скрывало страшное, будто бы обожжённое и зарубцевавшееся веко.
  
Он не походил на бомжа или «аристократию синей крови». Одежда выглядела относительно опрятной и чистой, да и вони, зачастую сопровождающей обитателей социального дна, Виталий не чувствовал.
В полуметре от одноглазого стоял непременный атрибут гипермаркетов – большая тележка на колёсиках. Застеленная толстым непрозрачным полиэтиленом, закрывшим решетчатые стенки и дно, и почти доверху заполненная всякой всячиной. Хорин разглядел поцарапанный электрочайник без подставки, россыпь покетбуков с затрёпанными обложками, войлочный бот «прощай, молодость». Проволочное кольцо, на котором, как баранки, висело несколько пластмассовых солдатиков-зверобоев, бок небольшого глобуса, жестяную коробку с тиснением и цветастой росписью… Из глубины памяти всплыло отдающее затхлостью и почти забытое слово «старьевщик».