Старый грубый крест (сборник)
Но, он не менял. Как раз в тот момент, когда дверь начала закрываться, и мне пришлось выпрыгнуть наружу, Джонни крикнул:
— Вояджер вернулся. С пассажиром.
***Запечатанные приказы, которые я вскрыл в самолёте, мало что добавили к тому, что рассказал мне Джонни. Я был официально назначен в Комиссию SETI ООН (Поиск внеземной разведки), группа «E», временно размещённую в Хоуболте, Луна. Это было интересно, поскольку Хоуболт был ограничен только обслуживающими роботами ещё до моего выхода на пенсию и не принимал никого (насколько я знал) в течение последних пятнадцати лет.
Я должен был отправиться в Рейкьявик на обследование; я не должен был никому сообщать о своём пункте назначения или о своём назначении. Точка. Не было никаких указаний на то, что такое Команда «E» (хотя мне, конечно, дали подсказку), или какова должна была быть моя роль в ней. Или почему выбрали именно меня.
Рейкьявик считается одним из самых чистых городов в мире. И он, безусловно, один из самых тихих. Я провёл вторую половину дня и большую часть вечера, сдавая медицинские анализы в сверкающем новом больничном крыле, где, казалось, я был единственным пациентом. Врачи, казалось, меньше беспокоились о моём физическом состоянии, чем о состоянии моего мозга, крови и костей. Я не медицинский эксперт, но я могу распознать сканирование на рак, особенно когда его делают мне.
В перерывах между тестами я встретился со своим новым боссом, главой отдела электроники SETI, по видеофону с Луны. Она была коренастой женщиной лет пятидесяти с идеальными зубами (теперь, когда у меня в страховку была включена стоматология, я снова стал обращать внимание на зубы), короткими светлыми волосами, яркими голубыми глазами и едва заметным скандинавским акцентом. Она представилась как доктор Сунда Хварлген и сказала:
— Добро пожаловать в Рейкьявик, майор. Я понимаю, что вы являетесь частью истории Хоуболта. Я надеюсь, что в моём родном городе к вам хорошо относятся.
— Фильмы в зале ожидания неплохие, — сказал я. — Я посмотрел «Инопланетянина». Дважды.
— Я обещаю, что проведу официальный инструктаж, когда вы доберётесь до Хоуболта. Я просто хотела поприветствовать вас в команде «E».
— Означает ли это, что я прошёл медкомиссию?
Она отключилась, и, когда я повесил трубку, меня осенило, что вся цель звонка заключалась в том, чтобы взглянуть на меня.
Они закончили со мной в девять вечера, а на следующее утро в семь меня погрузили в потрёпанный фургон и отвезли на двенадцать миль на север по асфальтированному шоссе, затем на восток по тропе через лавовое поле. Я был единственным пассажиром. Водитель был потомком (по крайней мере, так он сказал) Хаггарда Хваткого, одного из первых исчезнувших поселенцев Ньюфаундленда. Хаггард указал на небольшой лавовый хребет с острыми пиками, похожими на зубы; за ним я заметил единственный серебристый зуб, ещё более острый, чем остальные. Это был носовой обтекатель Ariane-Daewoo IV.
***Комиссия отказалась от преимуществ экваториального запуска, чтобы сохранить секретность проекта; это означало, что запуск длился почти двадцать восемь минут. Я не возражал. Я не покидал планету одиннадцать лет, и сила тяжести в 6g была сродни объятиям очень давней любовницы. А изгиб планеты внизу — что ж, если бы я был сентиментальным человеком, я бы заплакал. Но сентиментальность — это для среднего возраста, так же как романтика — для молодёжи. Старость, как и война, вызывает более холодные чувства; в конце концов, это борьба не на жизнь, а на смерть.
Высокая Орбиталь была освещена и выглядела оживлённой при заходе на посадку, что меня удивило; станция была закрыта уже много лет, за исключением заправки топливом и стыковки. Мы не заходили внутрь; просто воспользовались универсальным воздушным шлюзом для пересадки на лунный шаттл, грязную, но надёжную старую «Диану», на которой я совершил так много путешествий. Официально она была под командой А-Вот-И-Джонни, но он был на смене — думаю, его наградили за то, что он доставил меня живым.
Когда мы, старики, забываем, насколько мы дряхлы и неинтересны, мы можем рассчитывать на то, что молодёжь напомнит нам об этом, просто игнорируя нас. Экипаж «Дианы» из трёх человек держался особняком и говорил только по-русски и по-японски. Это означало полтора одиноких дня, но я не возражал. Путешествие на Луну — одно из самых прекрасных на свете. Вы покидаете один шар из воды и направляетесь к другому шару из камня, и всегда открывается прекрасный вид.
Поскольку команда не знала, что я немного говорю (или, по крайней мере, понимаю) на Рус-Япе, я получил первую подсказку относительно того, в чём может заключаться моё назначение. Я подслушал, как двое из них рассуждали о «ET» (название, одинаковом на всех языках), и один сказал: «Кто бы мог подумать, что это будет относиться только к старикам?»
В ту ночь я спал как младенец. Я проснулся только один раз, когда мы пересекли то, что мы, лунни, привыкли называть перевалом Волчий ручей — вершину (относительно) длинного, крутого гравитационного колодца Земли и начало короткого, пологого спуска к Луне. В невесомости этот переход никак не ощущается; и всё же я проснулся, точно зная (даже спустя одиннадцать лет), где я нахожусь.
Я возвращался на Луну.
***Хоуболт, расположенный на обратной стороне Луны и всегда обращённый от Земли, был на виду у всей Вселенной. В более изобретательную, более интеллектуальную, более энергичную эпоху там могла бы быть оптическая обсерватория для исследования дальнего космоса или, по крайней мере, монастырь. В наш мелочный, скупой на гроши, параноидальный век он использовался только как полуавтоматическая станция раннего предупреждения о сближении Землёй с астероидами. Вряд ли бы его открыли, если бы не крохотная ошибка NEO 2201 Oljato в 14-м году, который выгрыз средства ООН, а такое под силам только настоящим террористам.
Хоуболт находится недалеко от центра большого кратера Королева на дальней стороне серой реголитовой равнины, окружённой зубчатыми горами, не тронутыми водой, ветром или льдом; отвесные, как лавовые пороги Исландии, но высотой в мили, а не в метры; достаточно фантастические, чтобы напоминать вам снова и снова, с каждым взглядом, что вы на Луне, а не на Земле, что вы находитесь в их царстве и что это не царство живых существ.
Мне это нравилось. Я помогал строить, а затем обслуживать базу в течение четырёх лет, так что я хорошо её знал. На самом деле, снова увидев этот бесплодный пейзаж, в котором жизнь не является ни обещанием, ни воспоминанием, ни даже слухом, я понял, почему я остался в пустыне после выхода на пенсию, а не вернулся в Теннесси, хотя мои люди всё ещё оставались там. В Теннесси слишком много зелени.
Хоуболт имеет форму морской звезды с пятью маленькими периферийными куполами (названными по сторонам света и Другой), соединёнными сорокаметровыми трубами с большим центральным куполом, известным как Гранд-Централ. Хварлген встретила меня у воздушного шлюза на Юге, который всё ещё был цехом и ремонтным куполом. Я сразу почувствовал себя как дома.
Я был немного удивлён, увидев, что она была в инвалидном кресле; в остальном она выглядела так же, как на экране. Голубые глаза казались ещё голубее здесь, на безликой Луне.
— Добро пожаловать в Хоуболт, — сказала она, когда мы пожали друг другу руки. — Или, я должна была сказать — с возвращением. Разве не здесь, в Южном, раньше был ваш офис? — Луна с её 0,16g всегда привлекала больше внимания, чем отдавала, и я мог сказать по тому, как она развернула кресло и откинула его назад на двух колёсах, что место было как раз для неё. Я последовал за ней вниз в сторону Гранд-Централа.
Я боялся, что Хоуболт мог разваливаться, как и Высокая Орбиталь, но его недавно покрасили, а в воздухе пахло свежестью. Гранд-Централ был ярким и жизнерадостным. Команда лунни Хварлген добавила несколько ярких цветных пятен, но они не перестарались. Все молодые, в ярко-жёлтых туниках. Когда Хварлген представила меня как одного из пионеров Хоуболта, никто из них и глазом не моргнул, услышав моё имя, хотя оно было одним из двадцати двух на табличке у главного шлюза. Я не был удивлён. Служба подобна плесени, организму с бессмертием, но без памяти.