Прикосновение смерти (ЛП)

Его голос тихий и хрипловатый.
— Ты устала, Лу?
Я сглатываю, в горле внезапно встает комок, и я чувствую, как моя голова мотается из стороны в сторону в ответ.
— Это хорошо. — Его язык касается моего уха, затем он втягивает мочку в рот и посасывает. Когда его пальцы проскальзывают под мою рубашку и мягко поглаживают тонкое кружево на моей груди, дрожь пробегает по моему позвоночнику, новая боль возникает между ног.
  
— Потому что я еще не закончил делать тебя своей.
У меня едва хватает времени осознать, что он сказал, когда он переворачивает меня так, что моя щека оказывается прижатой к мягкой древесной коре. Его тепло обволакивает меня, когда он на дюйм приближается сзади, у меня перехватывает дыхание, когда я чувствую его приближение. Мои запястья стягиваются за голову, когда он одной рукой прижимает их к дереву. Его язык на моей шее, его передняя часть прижимается к моей спине, и все мое тело подается навстречу ему.
Когда я выгибаю спину, прижимаясь задом к его твердой длине, у моего уха раздается грубое рычание, и чья-то рука обхватывает меня спереди, хватая за обнаженную грудь под лифчиком. Я стону, прислонившись лбом к дереву.
— Это то, чего ты хочешь? — тихо рычит он. — Быть моей?
Его пальцы спускаются, спускаются, спускаются, пока не скользят прямо по моему входу, не совсем проскальзывая внутрь. У меня перехватывает дыхание, когда я отвечаю:
— Да, это то, чего я хочу.
Мой рот приоткрывается, когда я быстро разворачиваюсь, его грудь прижимается к моей, когда его губы обрушиваются вниз. Поцелуй начинается жестко, грубый, требовательный, мои глаза закрываются, когда он прижимается своими бедрами к моим. Но вскоре он замедляется, смягчается, дразнит. Я слышу, как он сглатывает, когда отстраняется, прижимается своим лбом к моему. Когда я открываю глаза, его глаза закрыты, его грудь поднимается и опускается, когда он тяжело дышит, изо всех сил пытаясь успокоить дыхание. Твердые бугры его рук сжимаются, челюсть сжимается.
— Что такое? — Я дышу.
Он глубоко вздыхает, затем медленно открывает глаза. Взгляд, которым он одаривает меня, переворачивает мое сердце. От нежности в его глазах до твердой линии подбородка. От хриплого сглатывания в его горле до неподвижной позы его тела, жесткой и напряженной, когда он осторожно застегивает мое пальто, укрывая меня.
— Лу, — шепчет он хриплым от боли голосом. — Ты никогда не будешь моей.
— Что? — Мое лицо вытягивается, боль расползается в груди и образует сотни крошечных узлов. — Но я…
— Нет, ты не такая. Если бы ты была моей, я бы не трахал тебя на дереве посреди зимы. Я бы отнес тебя в теплую постель и занялся с тобой любовью у камина. Если бы ты была моей, я бы просыпался с тобой каждое утро и напоминал тебе, каково это — быть любимой мной. Если бы ты была моей, Лу… Тебе не нужно было бы, чтобы я отмечал тебя, потому что ты бы знала.
Я никогда раньше не была ошеломлена, потеряв дар речи. Никогда, до этого момента. Мое дыхание сбивается, грудь вздымается, я застываю на месте.
Он делает шаг назад, подальше от меня, и я уже знаю, к чему это ведет, прежде чем его фигура начинает колебаться. Он опускает голову, глядя на свои ноги, прежде чем снова поднять глаза и встретиться с моими. Он нежный, тихий.
— Что касается меня, я был твоим с того дня, как встретил тебя. — Мое сердце останавливается, время застывает, пока я перевариваю слова, слетающие с его губ, поглощая их целиком. — Возможно, ты никогда не будешь моей, но я всегда буду твоим.
А потом он ушел.
Ничего, кроме бесплодного луга и разбитого сердца после него.
Глава 43
В те времена когда я была молодой и увлеченной диснеевскими сказками, я спросила своего отца, существуют ли родственные души и как я должна была узнать, когда найду свою.
Он посмотрел мне в глаза и сказал:
— Ну, я не знаю, есть ли родственные души, но, черт возьми, это точно кто-то твой. Впрочем, это легко понять, когда ты его находишь. Ты знаешь почему?
Я покачала головой, жаждая большего. Я хотела Чудовища моей Красавицы, и я собиралась заполучить его.
— Потому что одним взглядом они могут заставить вас увидеть лучшие стороны того, кто вы есть. В них отразится самая чистая версия вас самих. И когда они уйдут… — Он сделал паузу, ущипнул себя за переносицу и мягко покачал головой. — Когда они уйдут, они заберут с собой частичку тебя. Понимаешь, тыковка? Когда ты со своим кем-то, ты не можешь не чувствовать это глубоко в своих костях
Как я ни старалась, я никогда не могла понять, о чем он говорил. Иногда, когда я была с Бобби, я вспоминала слова отца и задавалась вопросом, может быть, это то, что я испытывала. Когда от прикосновений Бобби у меня порхали бабочки, или когда я чувствовала себя разочарованной после того, как была вынуждена отменить планы с ним. Но та боль, которую я ожидала испытать, когда порвала с ним, так и не появилась. Потом я начала думать, что, может быть, этого никогда не будет. Может быть, то, что было у папы и мамы, было такой редкостью, как бы мы ни старались, это случалось лишь с некоторыми из нас.
Теперь, когда я смотрю на свое отражение в зеркале в ванной, я ясно вижу, о чем говорил папа. Когда Смерть-Энцо ушел от меня сегодня, я почувствовала это. Я услышала треск, как мое сердце разорвалось пополам. Это был не беспорядочный разрыв, как я ожидала, а гладкая, чистая линия, которая точно знала, где нужно сломаться, чтобы причинить мне наибольшую боль. Трещины расползлись по моему сердцу, кусочек рассыпался по его следу.
Это то, что чувствуешь, когда твое сердце разбито из-за кого-то. И я, наконец, понимаю, почему папа так и не смог исправить свое без мамы. Потому что как вы можете снова сделать что-то цельным, когда у вас не хватает половины кусочков?
Одна рука у меня на груди, глаза закрыты, пока я лежу под одеялами и концентрируюсь. Мой желудок сжимается от предвкушения, нервы на пределе, готовые в любой момент сработать без предупреждения. Кажется, я вот-вот побью свой двадцать второй рекорд отсутствия сердцебиения.
Пятнадцать секунд. Глубокий вдох. Шестнадцать. Не вздрагивай. Семнадцать. Давай, сердечко. Восемнадцать. Пожалуйста. Девятнадцать.
Резкий стук в дверь заставляет меня открыть глаза, и я громко выдыхаю, теряя концентрацию. Когда я решаю проигнорировать это и возвращаю свое внимание к своему неисправному сердцу, удары учащаются.
— Лу? Ты там, внутри?
Клэр. Я ворчу и скатываюсь с кровати, ковыляя к двери.
Ее глаза припухшие и блестящие. Впервые с тех пор, как я встретила ее, ее волосы уложены не идеально. Вместо этого они беспорядочной кучей лежат у нее на макушке, а ее наряд сегодня даже не подобран по цвету. Я хмурюсь, задаваясь вопросом, имеет ли Дилан к этому какое-либо отношение, и открываю дверь шире, чтобы отойти в сторону.
— Привет, — тихо говорю я, запирая дверь за ней. — Ты в порядке?
— Да, я в порядке. Я в порядке. — Она плюхается в ногах моей кровати, ее руки нервно подергиваются, когда она оглядывается на смятые одеяла. — Ох. Прости, я тебя разбудила?
Я качаю головой, направляясь к кровати, сажусь рядом с ней.
  
— Нет, прошлой ночью я почти не спала. Какое-то время не спала.
Она кивает, опускает взгляд, закусывает губу.
— Клэр?
— Нет. Нет, я не в порядке. — Слезы текут по ее щекам, когда она снова смотрит на меня. Она качает головой, закатывая глаза к потолку. — Я такая глупая. Такая, такая глупая.
Мне не нужно спрашивать, о чем она говорит, потому что я и так знаю, поэтому я просто обнимаю ее и крепко прижимаю к себе.