Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828

— Спасибо. Хорошо. Тинка растет. Потапка бегает.
А вот это был крупный недостаток Дрымова и повод для семейных ссор — он, конечно, любил пасынка Прошку, но часто ошибался, называя его Потапкой. Была сделана семейная попытка устранить это недоразумение, произведя на свет чаемого Потапку. Но, увы, с первого захода получилась лишь Алевтина Афанасьевна. Впрочем, и ее отец обожал.
  
— Выпьешь ли с нами ликеру, Афанасий?
— Хм-м… Оно, конечно… Но не теперь. Правильно ли я понимаю, господин Горлиж, что негоциант Абросимов — для тебя человек не чужой? И ты, как бы это сказать, его душеприказчик?
Натан переглянулся с Финой. Никанор Абросимов — известный одесский застройщик и купец дворянского, однако, происхождения. В прошлые годы у него были, и довольно долго, особые отношения с Серафиной Фальяцци. Потом они расстались, спокойно — без ссор и сцен, сохранив приятельские и даже доверительные отношения.
— Да, всё верно — я и есть душеприказчик Никанора Никифоровича Абросимова.
Надо сказать, в последние годы Абросимов сильно изменился. Испытывая проблемы со здоровьем, стал раздражителен, рассорился со многими близкими людьми, в частности с видным чиновником Вязьмитеновым, служившим ранее в Одессе, да потом переехавшим с повышением в центральные губернии. Будучи в таком состоянии, Абросимов решил привести в порядок свои дела. Однако, став подозрительным, он никому не доверял, в особенности местным делопроизводителям и чиновникам. И ему показалось, что нынешний возлюбленный бывшей его Фины, имеющий в Одессе хорошую репутацию, — лучший из всех вариантов в качестве душеприказчика по завещанию.
— Видишь ли, Горлиж, дело в том, что миллионщик Абросимов сей час найден мертвым, я бы сказал, убитым. Так что пришло время нам поработать. Казенные дрожки ждут.
Фина ойкнула, всплеснув руками несколько театрально, что для актрисы естественно и отнюдь не свидетельствует о неискренности. Горлис же подумал: «Ну вот, как начался день с неприятностей, так и продолжается. И никакой сладко-горький Amaro не поможет».
* * *
Абросимов жил на Итальянской улице, в собственном просторном доме между Почтовой и Еврейской улицами. Натан не раз бывал здесь, когда занимался подготовкой документов по завещанию. И прислугу хорошо знал. Она была в количестве минимально необходимом для приличного человека: дворецкий, отвечавший и за всё хозяйственное обустройство дома, его помощник для физических внутренних работ по дому — печных и ремонтных; дворник, следивший также, чтобы дом внешне выглядел пристойно; кухарка, уборщица, горничная и двое слуг — один просто лакей, а другой — ему на смену, но еще и с некоторыми медицинскими навыками. Вся прислуга выглядела равно подавленной и угнетенной. Но трудно было определить, что главной причиной тому — грусть по умершему барину или боязнь, как бы сию смерть не навесили на кого-то из них. (Всем было памятно прошлогоднее убийство архитектора Фрополли собственным лакеем.)
Дрымов с Горлисом зашли в спальню Абросимова, более холодную, чем иные комнаты, поскольку здесь одна створка большого окна, выходившего во двор, так и оставалась приоткрытою. Взору их предстала такая картина: Абросимов лежал в своей кровати с запрокинутой головой, широко открытым ртом. Пальцы рук его, скрюченные и напряженные, вцепились в простыню под ним. При этом дверь в комнату оказалась выбитой. Прислуга объяснила, что хозяин закрыл ее и на стук долго не отвечал. Так что пришлось взламывать, когда время подошло к обеду. Почему так поздно спохватились? В последние годы барин завел привычку запираться изнутри и запрещать его беспокоить, пока сам не позовет.
Получив самые общие пояснения, Горлис далее попросил Дрымова и двух подошедших на помощь нижних полицейских чинов развести всех по отдельным комнатам, дабы никто более друг с другом не общался. И стал разговаривать с каждым по отдельности, как учил его когда-то парижский наставник Эжен Видок. Это заняло много времени, потому что люди опасались отвечать откровенно и полно, боясь, чтоб это им не навредило. Но и не отпирались, когда Горлис ставил вопросы просто и понятно. Так что какие-то ответы всё ж были получены.
Перед тем как опрашивать всех, Горлис с Дрымовым также узнал, кто где в этом доме живет и ночует. Итак, спальня самого Абросимова была на втором этаже в торце, с большим окном во двор. Дворецкий жил в отдельной комнатке под парадной лестницей. Дворник и печник-ремонтник делили на двоих одну общую комнату на первом этаже. Неподалеку располагалась комната для женской прислуги — уборщицы и кухарки. На втором этаже небольшая комната была отведена для горничной и лакея — мужа и жены. Специально для второго лакея с санитарной нагрузкой выделили комнатушку с маленьким окном — из обширной ранее двухоконной туалетной комнаты.
Далее подробно и с элементом нервности выспросив всех, Горлис с Дрымовым получил такую примерно картину. Накануне в субботу всё было ладно, барин чувствовал себя неплохо, иногда даже подначивал домашних. Отужинал в столовой и пошел почивать, взяв на ночь воды и лекарств, выделенных ему по норме вторым лакеем. А дальше в доме состоялось небольшое празднование, не так чтобы совсем тайное, однако для барина не афишируемое. Все собрались на кухне, находившейся на первом этаже, далеко от спальни, чтобы отметить вполголоса «розовую свадьбу» единственной супружеской пары, жившей в доме. Пили немного и вообще не шумели — а вдруг Абросимов проснется и накостыляет (он на руку был тяжел, даром что болел). Отгуляв, всё прибрали и легли спать где-то после полуночи. Последним по дому прошелся печник, убедившийся, что в печке, отапливающей барскую спальню (и туалетную комнату) синие огоньки погасли и можно закрывать заслонку, чтоб тепло не выветрилось. Далее до утра, по общим уверениям, все спали крепко и ничего не слышали.
Исключение составлял второй лакей. Посреди ночи он услышал шевеление за стеной в барской комнате. Опасаясь, что у Абросимова болезненный приступ, хотел зайти к нему в спальню. Но она оказалась закрыта изнутри. Ничего необычного в этом также не было. Но слуга всё же постучал в дверь, спросив, не нужно ль чего? На что получил хорошо знакомый в доме ответ: «Пшел вон!» И отправился по указанному адресу — досыпать на своей узкой лежанке.
Когда поутру Абросимов не вышел из своей комнаты, это тоже не было чем-то неестественным. Он давно уже объединил свою спальню с кабинетом и библиотекой. Поэтому, хандря, мог долго читать или сидеть за рабочим столом. Погода в начале дня стояла тихая, безветренная. А после полудня поднялся ветер. И тогда дворник, прибиравшийся во дворе (но не сильно, этак слегка — чтоб не чрезмерно нагрешить в воскресенье), вдруг заметил, что одна створка окна в спальне настежь открылась. В погоду, еще прохладную, это было необычно. Тогда начали стучать в дверь, звать хозяина. Но он не откликался. Лишь после этого решились выломать дверь — и увидели картину страшноватого вида. Из-за того, что тело барина выглядело столь неприглядно, а также из-за открытого окна заподозрили, что смерть могла быть насильственной, а не естественной (хотя, «Бывает ли смерть естественной?» — задался философским вопросом Горлис, услыхав это). В целом никто из говоривших друг другу не противоречил, что свидетельствовало в пользу правдивости их показаний.
Выслушав всё, Горлис вернулся в спальню и внимательно оглядел ее. Никаких подозрительных деталей или обстоятельств не нашел. Разве что отметил крючки, закрепленные на стене над рабочим столом. Должно быть, для ключей или важных бумаг, кои на них можно наткнуть, дабы не забыть про что-нибудь. Забавная затея, можно будет и себе такое сделать… Выглянул во двор. Высоковато, но не так чтоб угрожающе. Решился на небольшой эксперимент. Вылез наружу и присполз вниз, держась за наличник с внешней стороны одними только руками. Потом оттолкнулся от стены ногами и спрыгнул, пружиня всеми подразделениями тела, чтоб смягчить удар, чему учил его всё тот же Видок. Ничего, не страшно. Пятки, правда, немножко «забил», но не покалечился. И, пройдясь туда-сюда, вроде бы «разошелся».