Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828

Так отец Надежды с семейством оказался под Одессой. А вскоре Покловского перевели с повышением на Одесскую почту. Когда же в 1827 году создавались линии экспресс-почты Одесса — Петербург, Броды — Петербург и Одесса — Броды, то Сильвестра Романовича поставили руководителем обеих одесских линии, отчего он часто колесил по ним с инспекционными поездками.
* * *
Отобедав, мужчины ушли в Степанов кабинет, оставив Надії и ее помощнице занятия по хозяйству. Да, многое изменилось в доме Степана. И жена — панночка. И одежду носил уже господскую. Даже кабинет свой заимел, как пан настоящий.
  
Когда они остались наедине, Натан поведал о вызове к Воронцову, о пожелании, чтобы он занялся графской библиотекой, значительная часть которой должна будет стать городским достоянием. И о странном требовании прекратить сотрудничество с иностранными консульствами в Одессе. Вот уж, кажется, всё рассказал и замолчал — в ожидании ответного рассказа. Но вместо этого установилась тишина.
— Степко!
— Що?
— А ты мне ничего рассказать не хочешь?
— Та ну… Оно, конечно, можно. Але ж нема чого.
— Как это «нема чого»?! Что-то я раньше нечасто видал тебя у генерал-губернатора. Точней — ни разу!
— Ну а тепер побачив. І що з того?
— Что за тайны? Мы же с тобой всегда всё вместе судили-решали, — сказал Горлис, уже с долей возмущения.
— Та які там тайны! Про курячі яйця домовлявся и битую курку. Воронцов думает, что они самые полезные. После овса, конечно.
— И с Туманским тоже про «курячі яйця» говорили? — спросил Натан, совсем уж нервно.
Тут по лицу Степана прошло нечто вроде быстрой судороги. Но он взял себя в руки:
— Да, ровно так! И еще про битых курок с Туманским договаривались.
— Что за дурные шутки?
— Какие есть, Танелю-розумник. Не все ж так глыбоко мыслят.
— Ну, знаешь!..
Натан порывисто встал, уронив стул, и выскочил из кабинета. Следом вышел Кочубей. Надія, с делами уже управившаяся и помощницу отпустившая, играла с детьми. Увидев Натана с перекошенным лицом, она и сама изменилась во взгляде.
А у Горлиса и руки тряслись — он был в бешенстве, состоянии для него не частом. Но он принял Степанову молчанку, откровенную ложь, сдобренную злой иронией, за почти что предательство. Натан привык к подобному поведению других людей, включая Дрымова. Но Степан… Степан… После всего ими пережитого и пройденного!
Гость начал порывисто одеваться, стараясь унять дрожь. На языке тем временем вертелось множество слов — тонко язвительных и простенько грубых, но он сдерживался, чтобы не выпустить их наружу. Однако, совсем одевшись, Натан всё же развернулся к неверному другу и попытался сказать:
— Ты!.. Ты!.. — но тут предательски почувствовал, что лицо перекашивается, как у балаганного Петрушки, а еще несколько мгновений — и потекут слезы.
Бросил взгляд на Степана. Но обличье того оставалось всё тем же — уныло-каменным. Тогда посмотрел на Надежду и увидел, что растерянность в ее лике сменилась каким-то другим выражением, коему трудно подобрать определение — узнаванием что ли?.. Иль нет — скорее прозрением.
Натан развернулся и вырвался из дома во двор, продолжая давить слезы по дороге к фортке.
Как быстро, как внезапно и глупо всё сложилось. Казалось бы, ничего особенно плохого не сказано, но ложь, но интонация, но выражение лица! И сам факт выставления спрашивающего идиотом… Не хочется ему больше иметь дел с таким человеком!
  
Глава 4
 
Столь сильная и, в общем-то, детская реакция Горлиса на ссору с Кочубеем стала для него самого неприятной неожиданностью. Зрелый, серьезный, самодостаточный человек, практически «академик» по определению Ланжерона, — и на тебе! Почти слезы, почти истерика. Да еще в присутствии посторонних. Ну то есть как… жена, дети Степана — всё же не совсем посторонние. Особенно Надійка. С нежностью, дотоле неведомой, Натан вспомнил ее лицо, обращенное к нему перед уходом, сочувствующие глаза. Хотя нет, слово «сочувствующие» тут, пожалуй, не подходит. Порыв души, выражаемый ими, был много сложней и глубже…
Дома любезная Фина сразу же почувствовала его скверное расположение духа и, услышав краткую версию произошедшего, постаралась развеять грусть своего избранника. Достала один из своих итальянских ликеров, судя по цвету, Amaro, и рюмочки для его вкушения.
— Милый, — сказала Фина. — Что поделать, жизнь бывает горька. Но эта горечь, помноженная на горечь Amaro [24], вместе помогают лучше и наново ощутить радость жизни. Тем более что сегодня Pesce d’aprile [25], хоть и по русскому календарю. Salute [26]!
— Salute! — ответил Натан, и они надпили по небольшому глотку из крошечной рюмки.
За долгие годы жизни и работы в России Фина хорошо освоила русский язык. И он был общим для них с Натаном. Когда-то с Росиной они разговаривали по-французски. Фина тоже прекрасно знала этот язык, но предпочитала на нем не общаться. Она не хотела, чтобы что-то в их нынешней жизни напоминало о той, прошлой, и о тех отношениях. Потому и никаких amore, tesoro, dolce [27], как называла его Росина, тоже не было. Все нежности — только на русском, как будто бы со сменой языка менялись и чувства.
А далее Фина начала изображать в голосах и лицах детали сегодняшней службы в храме — с переглядываниями, перешептываниями и оброненными предметами. По-видимому, многое, если не всё, на ходу выдумывала. А вместо долгой обрисовки деталей или событий пропевала одну-две строки из арий, не только своих и не только женских. Или просто давала удивительные импровизационные колоратуры. В этом маленьком спектакле, даваемом только для него, всё было не только смешно, но и удивительно точно в деталях, гармонично в переходах. И вот настал самый раз-гар представления — Фина показывала, как во время службы у барона Рено, не устающего гордиться своим титулом [28], упала золотая запонка да куда-то закатилась. Это привело к общему оживлению в соседних рядах и помощи в розыске. А padre, не прекращая службы, глазами указывал правильное направление поиска…
Но в сей момент в дом пожаловал частный пристав Дрымов. Вы только не смейтесь, но где-то во глубине души у Натана мелькнуло предположение, что Афанасий как-то узнал про его вселенскую ссору со Степаном и пришел поддержать по-дружески.
Войдя в комнату, полицейский Дрымов козырнул по-военному (армейские любят над этим подшучивать). Эта привычка появилась у него после женитьбы, поскольку вдова, которую он повел под венец, происходила из армейской семьи — и отец военный, и муж покойный был офицером.
— Приветствую, господин Горлиж! Бонджорно, синьора Фина!
Эти приветствия также требует некоторого пояснения. В документах полицейского управления местный чиновник, во французском не слишком сильный, записал Горлиса (Gorlis) по аналогии с Парижем (Paris) — Горлиж. Вот и Дрымов в своем именовании строго следовал документу. Неслучайно и второе обращение. Женившись, Дрымов стал захаживать в итальянскую оперу. Не сказать чтобы так уж пристрастился, русские песни да поэзию Ломоносова по-прежнему ценил выше, однако же кой-какие познания в итальянском языке приобрел. Что и любил показывать.
  
— Buongiorno [29], Atanasio!
— Здравствуй, друг Дрымов! — Частный пристав несколько удивился такому обращению, но что поделать, Натану сейчас очень уж хотелось назвать кого-то другом. — Как дела? Как Мария Арсеньевна? Как детишки?