Лекарь Империи 5 (СИ)

Лицо Кагановича мгновенно потемнело. Он резко подался вперед, и его до этого расслабленная поза сменилась позой хищника, готового к прыжку. Бурцев невольно отступил на шаг.
— Что⁈ — рявкнул Магистр, и его голос, до этого спокойный, наполнился сталью. — Я же ясно сказал — минимум людей должно знать! Минимум! Один человек!
— Так было необходимо, Христофор Наильевич, — помощник нервно сглотнул, но выдержал тяжелый взгляд начальника. — Кобрук заверила, что оба — абсолютно надежные люди, проверенные годами. Без их помощи она не смогла бы обеспечить должный уровень… охраны.
  
Каганович медленно поднялся из кресла. Несмотря на возраст, двигался он с плавной, хищной грацией. Подошел к панорамному окну.
— Михаил Степанович, — его голос стал тихим, почти вкрадчивым, что было гораздо страшнее крика. — Чем больше людей посвящено в тайну, тем менее надежным становится все предприятие. Это аксиома. А нам категорически нельзя, чтобы эта информация всплыла раньше времени.
— Я понимаю, но тогда… — начал было Бурцев.
— И не рассказать ей тоже было нельзя, — перебил Каганович, резко разворачиваясь к помощнику. — Я знаю. Нужно, чтобы объект контролировали и прикрывали. Ты же знаешь этих провинциальных выскочек. Особенно сейчас, когда над этим несчастным Муромом сгущается слишком много туч.
  
Глава 14
 
Комната отдыха хирургического отделения больше напоминала чулан, в который наспех запихнули старый, продавленный дерматиновый диван, шаткое кресло и вечно урчащую кофеварку.
Но после трех сложнейших операций подряд даже этот тесный, пропахший кофе закуток казался настоящим раем. Я рухнул на диван, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет и требует отдыха.
Артем устроился в кресле напротив, вытянув длинные ноги. Шаповалов, отказавшись садиться, прислонился к стене у дверного косяка, задумчиво потирая переносицу.
Некоторое время мы молчали, слушая лишь мерное гудение кофеварки и пытаясь переварить события последних, бесконечных часов.
— Знаешь, Илья, — наконец подал голос Артем, нарушив тишину. Его голос звучал хрипло и устало. — Я все прокручиваю в голове операцию Яны. Спленэктомия. Семь минут. В условиях практически нулевой видимости и массивной кровопотери. Я не понимаю, как ты нашел ножку селезенки. Наощупь, вслепую.
Он медленно покачал головой, глядя на меня с искренним, профессиональным недоумением.
— Это не просто «хорошие навыки». Это какой-то совершенно другой уровень пространственного мышления. Анатомический атлас в голове, который работает в трехмерном режиме. Откуда это у тебя?
«Из прошлой жизни, приятель, где не было „Сонара“, а были только руки, знания и сотни вскрытых животов», — пронеслась в голове мысль.
— Повезло с учителями во время практики, — сказал я вслух. — Нас заставляли препарировать на трупах до тех пор, пока топография органов не начинала сниться по ночам. Плюс много читал.
— И гениальный фамильяр! — тут же встрял у меня в голове Фырк. — Про фамильяра-то забыл! Я же тебе подсвечивал, куда зажим ставить! Вся слава тебе, а я тут в тени, понимаешь ли!
— Дело даже не в руках, — вмешался Шаповалов. Он отлепился от стены и подошел к столу, наливая себе чашку черного, как нефть, кофе. — Руки можно натренировать. А вот голову — нет. Я про Ашота. Про артерию Адамкевича.
Он сделал глоток и посмотрел на меня уже без тени сарказма.
— Понимаешь, в чем проблема… Мы все попали в ловушку очевидного. Черепно-мозговая травма, судороги — наш мозг тут же пошел по ложному следу: отек, повторная гематома, инфекция. Это называется туннельное мышление, профессиональная деформация. Мы лечили голову. А ты… ты сумел отбросить очевидное и посмотреть на всю систему целиком. Связать несвязуемое: сломанное ребро и эпилептический статус. Чтобы построить такую цепочку, нужен не просто опыт. Нужно совершенно иное качество мышления. Аналитическое, а не шаблонное.
Искренность в его голосе была абсолютной, неподдельной. Без тени сарказма, без привычной язвительности. Он говорил прямо, как мужчина говорит с мужчиной, признавая его превосходство.
И знаете что? Это было в тысячу раз приятнее.
Теперь и в другом мире, в другом теле, это было мое признание. Заслуженное. Выстраданное. И оттого — особенно ценное. И это было только началом.
— Ого! Старый ворчун рассыпается в комплиментах! — присвистнул Фырк. — Двуногий, запиши этот день в календаре! Кажется, лед тронулся!
«Да он уже давно тронулся, пушистый», — мысленно усмехнулся я. Настроение хотя бы немного поднялось. Но мысли о том, что Яна и Ашот в коме так и не покидали.
— Проверить бы пациентов, — сказал я, с усилием поднимаясь с дивана. — Хочу лично убедиться, что все стабильно.
— Идем вместе, — Шаповалов, допив свой кофе, решительно поставил чашку на стол. — Работа проделана великолепная, нужно её закрепить.
Реанимация встретила нас своей привычной, гнетущей симфонией — мерным шипением аппаратов ИВЛ и монотонным писком кардиомониторов.
Ашот лежал в первой палате, опутанный проводами и трубками. Его лицо так и оставалось синюшным, могучая грудная клетка поднималась и опускалась в такт ровному, глубокому дыханию.
Я проверил дренажи — и в грудной клетке, и в голове было чисто, без примесей свежей крови. Показатели на мониторах радовали глаз: давление сто двадцать на восемьдесят, пульс семьдесят два удара в минуту, сатурация девяносто семь процентов. Идеально.
— Положительная динамика очевидна, — констатировал Шаповалов, заглядывая мне через плечо. На его лице было выражение глубокого профессионального удовлетворения. — Думаю, дня через три можно будет выводить его из медикаментозной комы и переводить в обычную палату.
Яна находилась через две палаты от него. Здесь картина была сложнее — она все еще была в глубокой коме, ее лицо было бледным и безмятежным, как у спящего ребенка. Но витальные функции, вопреки всему, стабилизировались. Внутричерепное давление в норме, признаков повторного кровотечения нет, все системы организма, пережив чудовищный стресс, держались.
— С ней дольше возиться придется, — вздохнул я, глядя на ровные кривые на мониторе. — Диффузное аксональное повреждение — это не шутки. Мозг — самая хрупкая и непредсказуемая вещь во вселенной. Но шанс есть. Она молодая, сильная. Она будет бороться.
Мы вернулись в ординаторскую. Шаповалов, сославшись на дела, ушел к себе в кабинет, а я, не чувствуя ног, завалился на диван, предвкушая хотя бы пятнадцать минут блаженного, тупого покоя.
— Ну что, герой дня? — Фырк материализовался и уютно уселся мне на грудь. — Неплохо сегодня сработали! Ты оперировал, я диагностировал. Идеальная команда!
— Согласен, — я усмехнулся и решил подбодрить его. — Вовремя ты успел. Без тебя с артерией Адамкевича я бы не разобрался. Ты был моими глазами. Кстати, что там с войной диаспор? Узнал что-нибудь новое?
— О, это целая криминальная сага! Оказывается, там…
Дверь в ординаторскую распахнулась без стука, и внутрь ввалилась шумная троица — Величко, Фролов и новенький Славик Муравьев. Фырк с раздраженным писком спрыгнул с меня и невидимой молнией метнулся на вершину высокого шкафа с документами.
— О, Илья! — Пончик с размаху плюхнулся в кресло. — А мы думали, ты еще в операционной, рекорды ставишь!
— Закончил уже, — я усмехнулся и сел прямо. — Вы чего такие веселые? Переработали?
— Да Славик тут анекдот рассказал, — Суслик утирал слезы, выступившие от смеха. — Про пациента, который жаловался на боли в животе, а оказалось, что он просто переел на поминках тещи!
  
Все трое снова дружно загоготали.
Я невольно улыбнулся — странное дело, но без Борисовой атмосфера в ординаторской действительно изменилась. Раньше эти трое едва перебрасывались словами, вечно конкурируя и косясь друг на друга. А теперь — хохочут, как старые приятели.
Удивительно. Как один токсичный человек может отравить целый коллектив, и как быстро заживают раны, когда яд убран.