Ахматова и Цветаева

 
 1 июня 1960 
 
 
 
Смерть поэта
 
 
 
Как птица мне ответит эхо.
 
Б.П.
 
 
 
 1 
 
Умолк вчера неповторимый голос,
 
И нас покинул собеседник рощ.
 
Он превратился в жизнь дающий колос
 
Или в тончайший, им воспетый дождь.
 
И все цветы, что только есть на свете,
 
Навстречу этой смерти расцвели.
 
Но сразу стало тихо на планете,
 
Носящей имя скромное… Земли.
 
 
 1 июня 1960 
 
 
 
 2 
 
Словно дочка слепого Эдипа,
 
Муза к смерти провидца вела,
 
А одна сумасшедшая липа
 
В этом траурном мае цвела
 
Прямо против окна, где когда-то
 
Он поведал мне, что перед ним
 
Вьется путь золотой и крылатый,
 
Где он вышнею волей храним.
 
 
 11 июня 1960 
 
 Москва. Боткинская больница 
 
О себе скажу, что я никогда не улетала или не уползала из Поэзии, хотя неоднократно сильными ударами весел по одеревеневшим и уцепившимся за борт лодки рукам приглашалась опуститься на дно. Сознаюсь, что временами воздух вокруг меня терял влажность и звукопроницаемость, ведро, опускаясь в колодец, рождало вместо отрадного всплеска сухой удар о камень, и вообще наступало удушье, которое длилось годами. «Знакомить слова», «сталкивать слова» – ныне это стало обычным. То, что было дерзанием, через 30 лет звучит как банальность. Есть другой путь – точность, и еще важнее, чтобы каждое слово в строке стояло на своем месте, как будто оно там уже тысячу лет стоит, но читатель слышит его вообще первый раз в жизни. Это очень трудный путь, но когда это удается, люди говорят: «Это про меня, это как будто мною написано». Сама я тоже (очень редко) испытываю это чувство при чтении или слушании чужих стихов. Это что-то вроде зависти, но поблагороднее.
  
X. спросил меня, трудно или легко писать стихи. Я ответила: их или кто-то диктует, и тогда совсем легко, а когда не диктует – просто невозможно.
 
 1959 
 
 
 
Поэт
 
 
 
Подумаешь, тоже работа, —
 
Беспечное это житье:
 
Подслушать у музыки что-то
 
И выдать шутя за свое.
 
И чье-то веселое скерцо
 
В какие-то строки вложив,
 
Поклясться, что бедное сердце
 
Так стонет средь блещущих нив.
 
А после подслушать у леса,
 
У сосен, молчальниц на вид,
 
Пока дымовая завеса
 
Тумана повсюду стоит.
 
Налево беру и направо,
 
И даже, без чувства вины,
 
Немного у жизни лукавой,
 
И все – у ночной тишины.
 
 
 Лето 1959, Комарово 
 
 
 
Читатель
 
 
 
Не должен быть очень несчастным
 
И, главное, скрытным. О нет! —
 
Чтоб быть современнику ясным,
 
Весь настежь распахнут поэт.
 
И рампа торчит под ногами,
 
Все мертвенно, пусто, светло,
 
Лайм-лайта холодное пламя
 
Его заклеймило чело.
 
А каждый читатель как тайна,
 
Как в землю закопанный клад,
 
Пусть самый последний, случайный,
 
Всю жизнь промолчавший подряд.
 
 
 
Там все, что природа запрячет,
 
Когда ей угодно, от нас.
 
Там кто-то беспомощно плачет
 
В какой-то назначенный час.
 
 
 
И сколько там сумрака ночи,
 
И тени, и сколько прохлад,
 
Там те незнакомые очи
 
До света со мной говорят,
 
 
 
За что-то меня упрекают
 
И в чем-то согласны со мной…
 
Так исповедь льется немая,
 
Беседы блаженнейший зной.
 
 
 
Наш век на земле быстротечен
 
И тесен назначенный круг,
 
А он неизменен и вечен —
 
Поэта неведомый друг.
 
 
 23 июля 1959, Комарово 
 
  
Последнее стихотворение
 
У поэта существуют тайные отношения со всем, что он когда-то сочинил, и они часто противоречат тому, что думает о том или ином стихотворении читатель.
Мне, например, из моей первой книги «Вечер» (1912) сейчас по-настоящему нравятся только строки:
 
 
Пьянея звуком голоса,
 
Похожего на твой.
 
 
Мне даже кажется, что из этих строчек выросло очень многое в моих стихах.
С другой стороны, мне очень нравится оставшееся без всякого продолжения несколько темное и для меня вовсе не характерное стихотворение «Я пришла тебя сменить, сестра…» – там я люблю строки:
 
 
И давно удары бубна не слышны,
 
А я знаю, ты боишься тишины.
 
 
То же, о чем до сих пор часто упоминают критики, оставляет меня совершенно равнодушной.
Стихи еще делятся (для автора) на такие, о которых поэт может вспомнить, как он писал их, и на такие, которые как бы самозародились. В одних автор обречен слышать голос скрипки, некогда помогавший ему их сочинить, в других – стук вагона, мешавшего ему их написать. Стихи могут быть связаны с запахами духов и цветов. Шиповник в цикле «Шиповник цветет» действительно одуряюще благоухал в какой-то момент, связанный с этим циклом.
Это, однако, относится не только к собственным стихам. У Пушкина я слышу царскосельские водопады («сии живые воды»), конец которых еще застала я.
 
 
Последнее стихотворение
 
 
 
Одно, словно кем-то встревоженный гром,
 
С дыханием жизни врывается в дом,
 
Смеется, у горла трепещет,
 
И кружится, и рукоплещет.
 
Другое, в полночной родясь тишине,
 
Не знаю откуда крадется ко мне,
 
Из зеркала смотрит пустого
 
И что-то бормочет сурово.
 
А есть и такие: средь белого дня,
 
Как будто почти что не видя меня,
 
Струятся по белой бумаге,
 
Как чистый источник в овраге.
 
А вот еще: тайное бродит вокруг —
 
Не звук и не цвет, не цвет и не звук, —
 
Гранится, меняется, вьется,
 
А в руки живым не дается.
 
Но это!.. по капельке выпило кровь,
 
Как в юности злая девчонка – любовь,
 
И, мне не сказавши ни слова,
 
Безмолвием сделалось снова.
 
И я не знавала жесточе беды.
 
Ушло, и его протянулись следы
 
К какому-то крайнему краю,
 
А я без него… умираю.
 
 
 1 декабря 1959, 
 
 Ленинград, Красная Конница