Люди без внутреннего сияния (СИ)

— О, мой бог, — сказала моя мама. — Тетя Ида ведь умирает, вот почему у меня теперь ее руки. Я точно это знаю. Сходи за своим отцом.
По настоянию мамы папе пришлось звонить тете Иде и спрашивать, как у нее дела. Но если не считать легкого варикоза и тазобедренного сустава, который начинал ныть при влажной погоде, она чувствовала себя отлично и вовсе не планировала умирать.
  
— Значит, это мои руки, — заключила мама, когда папа закончил разговор.
Она выпуталась из платья и забралась под простыню.
— Милые мои, — сказала она. — Я умираю. — И по ее щекам покатились черные от туши слезы.
Я тоже расплакалась.
— Ох, моя дорогая, — произнесла моя мама. — Я бы так хотела увидеть, какой ты вырастешь.
Я стала тереть глаза, пока их не защипало. Сквозь пелену из слез и блесток я видела маму в подушках.
— Не умирай! — закричала я и бросилась на кровать.
Няня уселась в ногах и стала гладить меня по спине. У меня в голове на минуту возник мужик с фонтаном и Будда, который не принес мне ни капли счастья.
Тем временем мама сложила на животе руки и уставилась в потолок.
— Нам лучше попрощаться сейчас, — снова сказала она. Ее голос уже сильно ослаб.
Когда мой отец вернулся с доктором, я лежала вся в слезах и соплях, уткнувшись в мамины колени. За моей спиной тихонько всхлипывала няня. Блестки теперь были везде, даже на маминых черных щеках и декольте.
— Как у нас тут дела? — бодро спросил доктор, нагнулся и внимательно посмотрел на мою маму. — Что вы употребляли, мадам?
— Ничего, — ответила моя мама, — только чуточку хереса.
А еще она ела торт и печеночный паштет. Торт был темно-коричневый, и когда доктор стал о нем расспрашивать, она вспомнила, что вкус у него на самом деле был не очень шоколадный.
— И не черничный, — добавила моя мама, которая хорошо разбиралась в тортах.
— У вас отходняк, — сказал доктор. Последнее слово он произнес очень тихо, но очень разборчиво. — Вам нужно пить побольше воды и как следует выспаться.
— А потом? — спросила я взволнованно.
— А потом больше никогда не есть коричневых тортов, — сказал он. И засмеялся над собственной шуткой.
Мой отец и няня засмеялись вместе с ним. Я сжала ягодицы.
  
Маленькая голова
 
Мой лучший друг Томас заставил меня сунуть голову в гильотину. После этого в корзинку должна была свалиться резиновая голова. Томас был ассистентом человека, который занимался спецэффектами для кино и сериалов. Сейчас они работали над фильмом о Французской революции.
Пару лет назад я встретила Томаса на съемочной площадке триллера, в котором была задействована в роли трупа.
«Ой!» — воскликнула я, когда он подал мне руку.
Мне на минуту показалось, что он сунул мне в ладонь вялый пенис в презервативе. Но когда я опустила взгляд, то увидела, что пожимаю резиновую перчатку с опарышами. Он завязал ее узлом и держал у себя в рукаве. Опарышей он купил в магазине для рыболовов. Они предназначались для найденного в роскошном жилом комплексе трупа на поздней стадии разложения. Чуть позже неподалеку буду обнаружена я в виде свежего трупа с крупными зияющими ранами. У Томаса был целый фотоальбом с убитыми людьми, который он использовал для воссоздания ран, — я листала его, пока ждала своей сцены, в основном с целью посмотреть, какое выражение лица должно быть у трупа. У некоторых были широко открыты рты, другие криво улыбались, но в основном вид у трупов был пресыщенный.
Я жила в кладовке. Хозяин дома впихнул туда кухонный уголок и ванну, после чего кладовка стала пригодной для проживания. Мой отец сказал, что это роскошный вариант для студента. Он считал, что студенты должны терпеть лишения, чтобы набраться жизненного опыта. Он часто рассказывал о своих студенческих годах, особенно о том вечере, когда старшеклассники из студенческого братства измазали его смолой, облепили перьями и заставили вместе с другими первокурсниками маршировать по городу с разбитым сырым яйцом в трусах. Некоторые падали по дороге в обморок от холода и усталости, и тогда за ними приезжали родители. Но папа был не из таких.
— В подобные моменты главное — заставить себя ни о чем не думать, — говорил он.
Ночами по подвесному потолку кто-то бегал. Сначала я думала, что это мыши, но там так гремело, что я начала подозревать, что это крысы. Как-то ночью одна из них с грохотом провалилась в крошечное пространство за гипсовой перегородкой прямо у моей кровати. Крыса стала пытаться вскарабкаться обратно, но все время падала. С тех пор мне казалось, что она пытается прогрызть в стене дыру, каждую ночь снова и снова.
В «Раскрашенной птице» Ежи Косински главный герой видел, как голодные крысы прогрызали себе путь сквозь чье-то тело. Моя мама читала эту книгу, когда была беременна мной. Я читала ее, когда она умирала. А в те моменты, когда я не могла заснуть из-за того, что слишком переживала по самым разным поводам, я ее перечитывала. Особенно тот эпизод, где казаки выбили одному крестьянину глаз и заставили его съесть, — он помогал мне быстрее заснуть, но через пару часов я опять вскакивала, и мои мысли снова начинали носиться как бешеные, при этом на заднем плане крыса грызла стену.
Томас жил через пару улиц от меня и тоже в кладовке. У него в туалете в аптечке стоял полный пузырек снотворного, к которому он не притрагивался. Я постоянно думала о том, как бы сунуть пузырек в карман моих широких брюк. После того как выпьешь таблетки, надо надеть на голову пластиковый пакет, рассказала как-то раз моя мама. Одна ее подруга именно так и сделала. Домработница нашла ее с широко разинутым ртом, примерно как у трупов в альбоме Томаса. За несколько месяцев до этого несчастная женщина потеряла мужа, у которого была мышечная дистрофия. Ему разрешили эвтаназию. Самоубийство с сопровождением, так звучит лучше. Фантазировать об эвтаназии мне нравилось больше, чем о самоубийстве.
Я очень старалась жить. Томас посоветовал мне одного целителя, восьмидесятилетнего бывшего агента ЦРУ. Дождливым утром в четверг он появился у меня на пороге. Он был похож на гнома. Он сел на диван и тут же завалился назад, а его ноги взлетели в воздух. Чуть позже он пояснил, что никогда не работал на ЦРУ, мой друг неправильно его понял. И ему было вовсе не восемьдесят, а пятьдесят семь. Он сделал глоток чая и внимательно посмотрел на меня. А потом пару раз что-то схватил в воздухе, как будто ловил муху.
— Как ты теперь себя чувствуешь? — спросил он.
Я не поняла, начал ли он уже меня исцелять, или я еще могу принести печенье, которое купила специально для него.
Гном считал, что в прошлой жизни я была эльфом.
— Или нимфой, — добавил он. — Или китом.
Потом он заговорил о моем отце. Он увидел, что мы с отцом были знакомы в прошлых жизнях, когда были японцами. Мы даже были влюблены друг в друга, но из-за того, что я была благородного происхождения, меня вынудили выйти замуж за другого. Мой отец нашел себе другую жену, и наши пути разошлись.
— Он всегда чувствовал, что недостаточно хорош для тебя. А у тебя в голове осталась мысль о том, что он тебя позабыл.
— Мой отец ненавидит японцев, — сказала я. — Из-за японской оккупации.
Мать Томаса прошла курс рэйки и сказала, что я должна заземлиться. Она слегка присела и начала тихонько трястись. Так это следовало было делать. Мы с Томасом стали за ней повторять.
— Тебе это не нужно, — сказала ему его мать. — Ты и так заземлен.
  
Томас в прошлой жизни был в концлагере. Он ничего такого не помнил, но, когда гном сказал ему об этом, не так уж и удивился. Иначе с чего бы он посмотрел весь фильм «Шоа», когда его бросила девушка?
— Может, я тоже была в концлагере, — призналась я и рассказала ему сон, который приснился мне в четыре года. Я стояла на каком-то страшном поле в толпе людей и должна была показать на кого-то. Я плакала, но сделала, что мне велели, и этого человека расстреляли.